Нелюбушка - Даниэль Брэйн

конца и без края, я исходила злобой на Семена, на тех, кто раскатал чертову глину, на ливень, на то, что я мокла, на Софью, которая меня без колебаний предала. Какими бы ни были ее мотивы, просьба избавиться от меня исходила от князя, и причиной тому была моя выходка, когда Убей-Муха избил Мартына. Он возмутился моим присутствием в доме, Софья растаяла и указала мне на дверь, и вот к чему привело ее переосмысление супружеской жизни.

«У тебя столько классных молодых здоровых парней, – в бешенстве думала я, – крепких, красивых, любой был бы рад замутить с барыней, давно бы уже забеременела, признал бы этот сморчок ребенка, куда бы он делся». Крамольные мысли, которые Софье в голову не заглянули, а очень жаль.

Имение Софьи… нет, не пришло в упадок, но сказалась нехватка рабочих рук, и я подумала, что Лукищев мог ей наобещать или уже продать крестьян, а я опоздала и вместо крестьян могу получить только само это чучело. В сравнении с барином, который сейчас мертвецки пьян, а завтра либо запорет тебя до смерти, либо затравит медведем, княгиня выигрывала, а я – а я нет, хотя у меня не было за спиной садиста-мужа, но кто поймет мужиков, когда даже Мартын считал Лукищева барином лучшим, чем Убей-Муха.

Я напрасно искала знакомые лица, деревенские улицы были безлюдны, кое-где вился над крышами изб темный дым. Во дворе нас не встретили, только занавеска дернулась в окне, а потом выбежала измотанная Матрена.

– Барышня Любовь Платоновна!

– Софья?.. – крикнула я в ответ, неловко выбираясь из коляски, недосуг было ждать, пока Семен или Севастьянов помогут. – Что-то с ее сиятельством?

Пусть бы уже решилось хоть что-нибудь! Матрена застыла, и я не могла разобрать, дождь течет по ее лицу или слезы.

– Забрали бы вы нас, матушка, – всхлипнула она, глядя на меня с неизъяснимой мольбой. – Забрали, за то Хранящие вам воздали бы! За что нам мучаться так, что баре один другого хуже?

– Он вас бьет? – спросила я, вглядываясь в ее лицо, но знала ответ и так – разумеется, бьет, я видела собственными глазами, и бьет смертным боем, упиваясь властью и безнаказанностью. – А что княгиня? Где сестра моя?

Наденька отменно пригрелась у Софьи на груди и заправляла всем, чем прежде я. Не ревность, нет, но поперек лавки бы эту дрянь положить и отлупить за всю ее никчемность, раз два убийства я никак не смогу доказать.

Дождь был беспощаден, я промокла, мне заливало глаза, туманя взгляд, Матрена махнула рукой в сторону дома, а занавеска снова шевельнулась.

– Софья? – я побежала к парадной двери, Матрена перехватила меня, качая головой и слишком крепко сжимая мое предплечье. – Что с ее сиятельством?

Как и все крестьянские бабы, Матрена намного крупнее и сильнее меня, но она никогда не стала бы нападать на беременную дворянку, и я воспользовалась преимуществом. Шлепая по глубоким лужам, вся мокрая, я оставила позади и верещащую Матрену, и растерянного Семена, и Севастьянова – тоже какого-нибудь. Он мне не скажет, сколько раз передумал обо мне всякое, и скверное, и хорошее, но я и не хотела бы знать.

Для меня мой поступок вмешаться в чужую семью логичен и правилен, для него – глуп и подл, и ничего с этим не сделать, это мировоззрение, это дух времени, никто не считается ни с чем, даже с риском для жизни одной юной, богатой, влюбленной – наверное – и очень самонадеянной титулованной девчонки.

Я дернула дверь, но кто-то уже успел ее запереть изнутри, и я выругалась, конечно. Я торопливо пошла, переваливаясь и чавкая по глине, через роскошные розовые кусты, сейчас голые, неприкаянные, и встала под то окно, где дергалась занавеска.

Кабинет Софьи, пока я жила в этом доме, там находилась ее студия. Я просто хотела узнать, что происходит, почему она не выходит ко мне, почему не прикажет прогнать, если уж я ей так досаждаю.

– Софья! – требовательно завопила я, не думая, что меня слышат те, кому бы не следует. – Софья, милая, если вам нужна помощь, дайте мне знать!

Она ничего мне не скажет, она выбрала, и выбрала не меня. Она выбрала, но ошиблась, отказалась от собственной безопасности и уверенности в завтрашнем дне. Софья бледная тень себя прежней, князь обобрал ее до нитки, возможно, она тоже уже в долгах, и сделка с крестьянами Лукищева, если она в самом деле была, – беспомощное трепыхание, попытка исправить то, что уже нельзя.

– Софья, велите меня впустить!

Хоть посмотри, блаженная дура, что я с животом пляшу под твоими окнами! Но занавеска чуть отодвинулась, я разглядела лицо княгини – бледное, похудевшее, ей очень шла худоба, она похорошела, – уставшее, но без следов насилия. Она счастлива, а я своим животом недвусмысленно намекаю, что со всем этим счастьем она никак не добьется цели.

Я себя утешаю, иначе останется горько завыть или, что будет в разы разумнее, напомнить себе, что моя забота – Анна и Анатолий.

Занавеска закрылась, и я как побитая вернулась в коляску. Шла я с гордо поднятой головой, но толку, я признала поражение и сдалась, я в гробу видела чертовы эмоциональные качели.

Меня начинало потряхивать, я продрогла, и Севастьянов снял с себя шинель, накинул мне на плечи, вместе с Семеном они усадили меня в коляску. Матрена что-то прошептала мне вслед, я крепилась, пока дом Софьи не растворился за пеленой дождя, а потом прорвалось все и сразу: страх предстоящих родов, усталость и теснота, в которой я жила все это время – на что я вообще не имела права жаловаться. Мои неведение и неосведомленность, местные законы, наследство, долги, проекты и планы, вся эта непонятная, сложная жизнь, которой мне нужно учиться заново, ответственность перед детьми – все разом. Я ревела, уткнувшись в жесткий мундир, размазывая сопли и слезы, пугая беднягу Семена и удивляя в который раз Севастьянова, который молчал и гладил меня по голове, и проявлял не нужное мне отцовское участие.

Я никогда не знала отца – такого, каким он должен быть. Мужчина, женатый на моей матери, отцом никогда не был, и моя мать была не той, какой должна быть. Я оказалась не той дочерью, какую они рожали – и мы были квиты, и я перестала реветь, потому что не хотела видеть в единственном важном мне здесь человеке того, кого никогда не видела в прошлой жизни.

– Не надо меня жалеть, Иван Иванович, – предупредила я, отстранившись и решительно вытирая слезы. –