Глаз в огненном кольце - Анастасия Машевская

   Мать севера».

   Гистасп,дочитав, еще раз наскоро пробеҗался глазами по тексту письма. Потом перевел взгляд на сидевшую во главе стола таншу. Сегодня Бансабира была особенно бледна,и оттого абсолютно неизменная в последнее время воинская форма, казалась необычайно яркой и темной.

   - И сколько таких писем вы написали? - спросила Гистасп глядя на сложенные конверты перед Бану.

   - Ты и сам можешь сосчитать, Гистасп, – бесцветно проговорила танша. – Девять.

   - По конверту на каждый дом? – без вопросительной интонации спросил альбинос. – И вы всерьез надеетесь получить от всех честные ответы?

   Бану усмехнулась – только голосом, оставив глаза и губы серьезными.

   - До честности ответов мне нет дела, нужно только получить личный конверт от каждого.

   - Хм, – мужчина вздернул брови, возвращая танше бумагу. Та принялась складывать письмо в конверт. – А для этого обязательно было переходить к угрозам? – уточнил альбинос, по-прежнему не отводя взгляд от действий госпожи. Бану налила сургуча на сложенный листок и вдавила оттиск домов Яввуз-Маатхас.

   Подняла голову, закончив. Заинтересованно посмотрела на советника, а потом настояла:

   - Обязательно.

   - Они рассердятся, – заметил Гистасп. – Все или большинство от такого тона.

   - И хорошо, - признала Бану. - Рассерженный человек больнее бьет, громче кричит, сильнее давит на бумагу при письме.

   Гистасп так и не понял, что она задумала, но уточнять не стал.

   - Так или иначе всегда все можно спихнуть на горе безутешной вдовы, разве нет? - невесело улыбнулась Бану. - И грубый тон, и бессмысленные, бесплодные поиски. И отчаяние пoкинутого бессильного человека.

   Гистаспу совершенно не нравился этот тон.

   - Вы не бессильная, - настоял альбинос, принимая пачку из девяти запечатанных конвертов, которую Бану ему протянула.

   - Пусть так, - без всякого интереса к спору отозвалась танша.

   Приняв конверты, Гистасп полoжил их на стол со своей стороны. Так нельзя. Больше четырех месяцев прошло, но на ней по-прежнему нет живого места – и не от побоев или ранений на тренировках, нет!

   Хватит! У него накопилось слишком много, чтобы сказать! Слишком много! Что ей пора прекратить страдать! Что её жизнь идет дальше, и меньше всех других Сагромах Μаатхас хотел бы видеть её такой! Что пора взяться за себя и не делать какие-то непонятные вялые движения, которые непонятно, куда ведут! Если хочет отомстить – значит, пора действовать. Если нет – значит, пора перестать истязать себя! У неё же дети, дети, которые нуждаются в ней!

   Бансабира внимательно наблюдала за лицом Гистаспа, и ей казалось, она знает, что он сейчас скаҗет. В самом деле, Гистасп, набрав полную грудь воздуха, нахмурившись и с явным в глазах желанием спорить и убеждать, твердо начал:

   - Тану.

   Бансабира ответила незамедлительно:

   - Гистасп.

   Чтобы его перебивали , альбинос не хотел,и потому настойчиво повторил:

   - Госпожа, послушайте...

   - Γистасп, – позвала Бансабира так необычно, как никoгда прежде не говорила с ним. Гистасп замер, встретился с таншей глазами – и обмер. Что это сейчас в её глазах? Просьба? Альбинос присмотрелся внимательней, и вдруг все понял. Прикрыл глаза.

   - Бану, – Гистасп выдохнул так, будто прощался с жизнью.

   - С каких пор ты так осторожничаешь? – переспросила танша. Гистасп рывком раскрыл глаза.

   - Никто не казнит тебя за то, что ты зовешь меня по имени, Гистасп, – заметила тану.

   Гистасп, отказываяcь верить, повел головой и ради убедительности взмахнул рукой.

   - Госпожа! – уже в одном обращении Бану слышала, насколько Гистасп против. - Я… я семнадцать лет звал вас госпожой…

   - Ты и теперь будешь звать меня госпожой, - резонно заметила тану. – Ты всего лишь мой советник, Гистасп, и мой зять. Для севера это никогда не изменится. Но мы-то знаем, что этим все не ограничиваетcя.

   Гистасп покраснел. Самым натуральным образом побагровел, как мальчишка на первом свидании. Она боится сказать вслух, нo … да, пожалуй, друзьям можно звать друг друга по имени. Вот только…

   Гистасп отбросил всякое притворство,и печать усталости пролегла на бледном лице.

   - Я хотел бы быть вам другом,тану, но я все-таки убил вашего отца.

   Бансабира вздохнула: об этом ей сейчас хотелось вспоминать меньше всего.

   - А я убила своего мужа. Или, если учесть последние слова Сагромаха, то двух, – от этого осознания Бану едва не задохнулась слезами, но вовремя взяла себя в руки. – Давай не будем выяснять, чьи руки грязнее.

   Гистасп в душе усмехнулся: да уж, эта легкая лень подбирать слова, чтобы высказываться тактичнее, и привычка говорить в лоб как есть – едва ли не лучшая её черта.

   Он, наконец, улыбнулся. Облизал губы, будто заведомо пробуя на языке то, что собирался сказать.

   - Боюсь, какое-то время я буду оговариваться. Слишком долго я звал вас… тебя таншей, – он странно, непривычно для себя улыбнулся и развел руками, вроде как, что тут поделаешь, привычка! Но Бансабира, несмотря на его непринужденную жестикуляцию, чувствовала, как альбинос скован. Он смущен. Его тоже, как и её, пугали и обескураживали самые обыкновенные человеческие чувства.

   Бансабира вздернула краешек губ. Ладно. Хватит на сегодня лирики. Ей такое тоже нелегко. Прежде ещё был Сагромах, который все сложное делал простым. А теперь…

   Бансабира качнула головой в сторону стопки конвертов.

   - О, конечно, - Гистасп отозвался, ещё ничего не услышав. – Я потороплюсь.

   Взял письма для девяти танов, двинулся к двери, и уже там, чтобы просто удостовериться, что все это ему не приснилось, пожелал:

   - Береги себя.

   Замер. Хм, надо же, нож между лопаток не вонзается. Значит, все идет к лучшему.

***

Однако так быстро поверить в то, что Бану Яввуз предложила ему сойтись накоротке, Гистаспу не удавалось. Нет, конечно,их отношения сто лет назад вышли за рамки привычного распорядка командующего и подчиненного или сюзерена и подданного. Немногое осталось в них и от обычного приятельства, которое в некотором роде состоялось благодаря благотворному влиянию Сагромаха. Но чтобы Бансабира первой предложила