Истинная вина жестокого ректора-Дракона - Властелина Богатова

— Да, Франческа. Я позвала его. Потому что это было опасно. Испугалась, что будут трупы.

— Спасибо, Мэйрин…

В медпункте Вальдкройцер посадила меня на кушетку и принялась обрабатывать рану.

Удар был всё-таки сильный, до сих пор гудит в затылке, и врач настояла всё-таки проверить, нет ли сотрясения.

— Голова кружится? — уточняет Вальдкройцер.

— Нет, — чуть заторможено качаю головой.

Она проводит ватным тампоном по нижней губе, и рану тут же щиплет.

Я морщусь, сжимая пальцами край кушетки.

— Терпимо?

— Да.

После всего, что было на плацу, эта боль почти незаметна. И снова незаметно цепляюсь за мысль, что Мортейн сейчас проводит беседы со своей невестой в кабинете.

Ну вот, кажется, это реальность.

Чёрт.

Дверь в медпункт вдруг открывается без стука.

Мэйрин, стоявшая у стены, выпрямляется так резко, будто её дёрнули за невидимую нить. Я тоже поворачиваю голову и тут же жалею об этом.

На пороге стоит майор Морстейн.

Мне нужно пару секунд, чтобы прийти в себя. И осознать, что он не с ней, а пришёл сюда, в медпункт… Ко мне.

Удар сердца, следом ещё один, тяжелее, волнительнее.

Вальдкройцер не отходит сразу. Убирает тампон от моего лица, бросает его в металлическую чашу и спокойно поворачивается к нему.

— Майор.

— Как состояние курсанта?

Голос у него ровный, сухой, какой и должен быть у ректора.

Я сижу и просто смотрю на него, наверное, у меня глупое выражение лица, но я не могу скрывать, что радуюсь тому, что он пришёл. С плаца в медпункт.

А значит…

— Ушиб мягких тканей, жалоб нет, — докладывает Вальдкройцер. — Но я всё равно настаиваю на проверке на сотрясение.

Его взгляд опускается на меня.

Тяжёлый и внимательный.

Не на губу даже, а на лицо целиком. Будто хочет убедиться во всём сам.

— Я проверю сам, — говорит он.

Перестаю дышать, чувствуя, как сердце подпрыгивает куда-то до небес, колотиться как сумасшедшее.

Вальдкройцер смотрит на него всего мгновение. Потом кивает.

— Как скажете.

Мэйрин даже не двигается. Только переводит взгляд с него на меня, и я вижу в её глазах немой риторический вопрос: оставить тебя?

— Курсант Вислоу, — произносит Морстейн, — Выйдите в коридор.

— Хорошо, майор, — медленно протягивает она и переводит взгляд с него на меня. — Я подожду. Не прямо за дверью, конечно. В коридоре. Или… где-нибудь ещё.

Вальдкройцер забирает лоток с инструментами.

Дверь за ними закрывается.

И тишина становится такой плотной, что я слышу собственное глубокое дыхание.

Морстейн снимает мундир.

Просто расстёгивает верхние пуговицы, стягивает тяжёлую ткань с плеч и аккуратно кладёт на спинку соседнего стула.

Я смотрю на это, не понимая, что происходит.

В белой рубашке он кажется ближе. Опаснее. Без мундира, который я столько раз ненавидела за холодность и власть.

Он берёт стул и ставит его напротив кушетки.

Садится напротив.

Я машинально выпрямляюсь. Сжимаю и разжимаю пальцы, чувствуя разливающееся тепло в теле от его близости.

— Не двигайтесь, курсант Дирсти.

Моё сердце ударяет сильнее, снова называет меня приютской фамилией. Раньше она звучало в его устах оскорбительно, будто что-то обвиняющее, а сейчас…

Его рука с тяжелым браслетом часов поднимается к моему лицу. Я успеваю только вцепиться пальцами в край кушетки, когда он касается сбоку головы.

Осторожно, всеми пальцами. Второй рукой он обхватывает затылок, там, где до сих пор глухо ноет после удара, но прикосновение удивительным образом успокаивает.

Я замираю.

— Не забывайте дышите, — говорит он тихо.

Я улыбаюсь, понимаю, что действительно не дышу.

Воздух входит в грудь рвано, почти вязко. А в голове начинает плыть, но вовсе не от удара.

Светлый, чистый поток уходит глубже к затылку. И плечи мгновенно расслабляются.

Я закрываю глаза от безмятежности, которая опустилась на меня.

Теперь его присутствие ощущается ещё сильнее. Тепло его коленей рядом с моими. Тишина между нами. Его пальцы в моих волосах.

— Легче?

— Да, майор, легче, — отвечаю хрипло.

Его пальцы замирают.

— Франческа.

От моего имени внутри всё предательски сжимается.

Не надо так, майор… Это слишком… хорошо.

— Да, — выдыхаю, открывая глаза.

И смотрю в штормовые глаза, чувствуя, как что-то внутри шириться и дышит, весь мир.

Пальцы исчезают из моих волос.

И вместе с ними исчезает та невозможная забота, в которой я уже успела поверить.

Ну возьми себя в руки, Фрэнс. Очнись.

Морстейн подаётся вперёд и упирается ладонями в край кушетки по обе стороны от меня.

Я замираю.

Он не касается. Но отступать всё равно некуда.

Его взгляд становится пронзительно тёмным.

— Объясни мне, почему ты снова оказалась в самом центре драки?

Я замираю и сильнее сжимаю пальцами кушетку, уже готова объяснять всё, но Морстейн продолжает:

— Ты считаешь нормальным подвергать себя опасности ради дневника?

Внутри аж выдохнуло всё — он про это…

Я смотрю на черный переплет, что лежит рядом со мной.

Рэммел глубже пронизывает густые волны золотистых волос своими сильными пальцами. По телу тут же разносится волна мурашек. Как же это приятно, жар бросается в лицо оттого, что я сейчас чувствую.

— Это… важный дневник, — отвечаю я бессмысленно, пытаясь собраться с мыслями.

— Важный?

— Да.

— Ты подставила себя под удар, что ещё может быть важнее? — продолжает перебирать мои волосы, пропуская их через пальцы до кончиков.

— Они были длиннее, — вдруг говорит он.

Я поворачиваю к нему голову.

— Это сделала ты или кто-то?

— Нет, я так захотела, сама… Плохо?

И почему-то оттого, как спокойно он смотрит, мне сразу хочется отвести глаза. Почему я вообще спрашиваю, будто меня волнует, что он ответит.

Но, проклятье, действительно волнует. Очень…

Смотрю на него и не могу понять, о чем он думает. Но замечаю, как до этого напряженные плечи ректора чуть расслабляются.

Морстейн медленно пропускает прядь между пальцами. Волосы скользят по его коже золотистыми волнами.

Он переводит взгляд с волос на меня.

— Нет, — произносит он наконец. — Не плохо.

Я едва заметно выдыхаю.

— Правда?

Кажется, у меня совсем расплавились мозги от его взгляда, который задерживается на моём лице дольше, чем я жду.

— Так лучше, — касается большим пальцем кожи шеи, там, где бешено пульсирует вена. — Тебе идёт, Франческа.

В его голосе нет ласки и мягкости, голосе, привыкшем раздавать приказы.

Но именно от него внутри всё проваливается вглубь