Истинная вина жестокого ректора-Дракона - Властелина Богатова

Рэммел наклоняется ниже и делает глубокий вдох у моих волос.

Не целует сразу. Просто вдыхает.

И это почему-то оказывается неприличнее поцелуя.

А потом аккуратно убирает пряди за плечо, и его губы касаются уже шеи. Ресницы сами собой тяжело опускаются, и я судорожно тяну запах его парфюма, исходящий от кожи на шее в белом воротнике и черного мундира.

Он страстно целует меня там, поддаваясь вперёд. Кушетка под его напором жалобно скрипнула.

В какой-то момент Рэммел отстраняется.

На мгновение я вижу его лицо — тёмное, напряжённое.

— Неправильная ты курсантка, — выдыхает он. — От тебя надо держаться дальше.

Но его руки уже тянут меня к себе.

— Почему?

— Потому что рядом с тобой я забываю собственные приказы, данные самому себе.

— Иди ко мне.

Я даже не успеваю спросить, что он имеет в виду.

Его руки ложатся мне на талию, разворачивают, подтягивают ближе, и в следующий миг я уже сижу у него на бёдрах, спиной к его груди.

Мои глаза округляются. Он хочет прямо тут…

Жар стремительно поднялся к лицу, когда чувствую ягодицами его твердый член. Я слышу, как щелкнула застежка его ремня за моей спиной. Он расстегнул его одним резким движением, затем пуговицу, молнию.

И в следующий момент всё смешивается: его ласкающие мою шею губы, пуговицы рубашки на моей груди, ремень курсантских брюк.

Он стянул с меня их не до конца — только настолько, насколько позволяла поза, насколько позволяло это безумие в тесном медпункте, где пахнет лекарствами, а на столике рядом лежат бинты и пластыри.

Всё было неправильно.

И именно поэтому каждое прикосновение чувствуется остро, остро ощущаю, что сижу у него на коленях, спиной к его груди, с полуопущенными брюками, с задравшейся рубашкой, с его руками на моих бёдрах.

Его мундир был всё ещё на нём.

И от этого близость казалась ещё более запретной, украденной прямо из-под носа у академии.

Его дыхание обожгло мне шею. Горячая пятерня проникает под расстегнул рубашку, оттесняет вниз лифчик и сжимает грудь. Он сажает меня на себя. Кожу мгновенно обжигает раскаленная плоть, выталкивая воздух из моей груди.

— Майор…

Поворачиваюсь, но вижу только сжатые челюсти. Он держит меня так, будто больше не собирается отдавать никому.

Морстейн входит в меня одним глубоким движением, раздвигая мою влажную тесноту.

Я срываюсь на вдохе, пальцы судорожно впиваются в его колени.

Он заполняет меня сразу, до невозможности полно, и замирает, давая привыкнуть к себе.

Я словно медленно погружаюсь в огненный вихрь собственных эмоций и острых сладких ощущений его внутри себя.

Какой же он огромный и дикий. Но боли не было, только распирающая пульсация изнутри, требующая движений.

Я едва не стону, облизывая припухшие раненые губы, и чуть сжимаю бедра нетерпеливо двигаясь.

Рэммер издает тяжелый вдох.

— Франческа… — его голос срывается ниже. — Ты даже не понимаешь, что со мной делаешь.

— Я знал, что потеряю голову, если коснусь тебя.

От этих слов меня пробивает сильнее, чем от его движения. В животе сжимает, я выгибаюсь на нём.

— Не двигайся, — выдыхает он. — Я и так держусь на последнем.

Двигаться стал он. Его грудь была твёрдой, горячей, напряженной. Рука легла мне на живот, удерживая, прижимая к себе. Вторая скользнула ниже, развела мои бёдра ровно настолько, насколько позволяли стянутые брюки.

Я вцепилась пальцами в край кушетки, когда его толчки переходят от плавных и чувственных в сильные, резкие и размашистые. Он вгоняет в меня член до упора.

— Рэммел…

Я выгибаюсь, задыхаюсь, но вскрикнуть не успеваю — он прижимает большой палец к моим губам, держа ладонью подбородок. Не грубо, но безумно властно, горячо.

Его дыхание становится тяжёлым, рваным. Его губы коснулись моего виска, потом щеки, потом уха.

— Без возражений, курсант, — хрипло произносит.

Большой палец скользит по моим губам, и я сама понимаю, чего он хочет. Сжимаю губы вокруг него, глуша очередной сорванный стон.

Рэммел шипит у моего виска:

— Вот так.

Начиная двигаться ещё глубже, тяжелее. Кушетка тихо скрипит под моими ладонями, в которые я упираюсь.

Точек, еще и ещё, беспрерывно.

Сжимаю губы плотнее на фаланге его пальцев, чувствуя, как от каждого движения внутри меня расходится жаркая, почти невыносимая волна.

Брюки стягивали бёдра, не давали раскрыться шире. Рубашка сбилась под грудью. Его мундир тёрся о мои ягодицы грубой тканью. Пуговицы холодно царапали кожу, вызывая сладкую боль.

Это было неудобно.

Неловко.

Неправильно.

И заставляло задыхаться.

Рэммел сжимает грубо бёдра, приподнимая, меняя угол, и я едва не вскрикиваю снова.

Зажмуриваюсь, но он второй рукой развернул моё лицо к себе.

— Смотри на меня.

Я не могла смотреть нормально — только через плечо, сбоку, сбитым, горящим взглядом.

Его глаза стали совсем тёмные.

Не холодные, которыми он останавливал строй.

Сейчас он смотрел так, будто вся его выдержка сгорает, а вместо неё осталась только жадная, мучительная необходимость чувствовать, как я принимаю его.

Он двигался уже быстрее.

Властно.

Каждый толчок проходил через меня до самого дыхания, выбивал из груди приглушённый стон, который тут же оставался под его ладонью. Чёртова кушетка начинает биться о стену, но тело всё равно откровенно подавалось ему навстречу, само, стыдно, безнадёжно ритмично.

Его рука на моём животе сжимается крепче.

— Умница, — произнёс он глухо.

Всё во мне было раскрыто для него: дыхание, дрожь, жар, каждый сорванный звук, который он заставлял меня глушить.

Он сам терял контроль.

Из-за меня.

Я вспоминаю Морстйна на плацу, как он смотрел на меня. В его глазах я увидела столько сосредоточенной, волевой решимости защитить меня… Боже, не только от Аурелии, а от… всего…

И вдруг среди жара, стыда и сбившегося дыхания я понимаю: дело уже не только в теле.

Не только в его руках. Не только в том, как он держит меня, будто мир снаружи исчез.

Я хочу, чтобы связь состоялась.

Хочу, чтобы метка проявилась.

Хочу, чтобы именно он стал тем, от кого меня уже невозможно будет отделить. И вычеркнуть.

Эта мысль ударяет опьяняющим осознанием.

Внизу живота начала собираться тугая, тяжёлая волна. Я напрягаюсь, вцепившись в его руку, которая обхватила меня поперек талии, пытаясь удержаться на краю, но Рэммел только крепче прижал меня к себе и брал с необузданной страстью.

Пока меня не накрывает яркой вспышкой блаженства.

Тело само отталкивается от кушетки, выгибается,