О чем смеется Персефона - Йана Бориз

раз пожалел, что тронулся с места, хоть и в Верном они успели позабыть о покойной жизни. Попав к казакам, он откупился лошадью; оказавшись на прицеле у красноармейцев, быстренько кинул в походный костер свой паспорт, и тот сгорел вместе с прошлым.

В Сергиупольской они застряли на целых два месяца, бытовали в чужом сарае. В сторону Семипалатинска удалось тронуться только в самом конце лета, зато в обозе. Стараниями Зинат никто не захворал и по щедрому летнему времени не голодал. Она выкапывала растения, варила суп из дикого лука, приманивала в силки мелкую степную дичь и меняла лечебные травы на картошку. Кебирбану ей помогала, а Ипполит Романович все больше возился с детьми и чувствовал себя бесполезным.

В октябре они достигли Семипалатинска и поняли, что дальше идти некуда: впереди суровая сибирская зима. Зинат удалось пристроиться к смертельно больному, но не желавшему умирать баю, семья Осинского получила крышу над головой. Дальше последовала череда разочарований: Восточный фронт отступал, белая армия проигрывала одно сражение за другим. Красные вернули Екатеринбург, скоро падут и Петропавловск, и Новониколаевск, и Омск. Кебирбану пошла прислуживать в лавку за еду, муж по-прежнему нянчился. Поражение Добровольческой армии Ипполит Романович воспринял как собственную гражданскую казнь. Он ругал себя, что не подался со всеми в Китай, что понадеялся на Верховного правителя, долго и грязно сетовал вслух. Однажды жена не выдержала:

– А что ты помогал? Какие твои дела, Полат-мурза? Убегал, ругал, спасал себя – это для тебя самого. А что для Россия?

Весь двадцатый год они мыкались по уезду, искали прокорма и пристанища. В новой реальности требовался новый статус, и Кебирбану пошла за документами. Совершенно нечаянно Ипполит Осинский взял справку с фамилией жены – Шалобаев. Красные поверили на слово, им было не до разбирательств. Оказалось, что у его спутницы вовсе отсутствовали документы, а муж об этом даже не знал все восемь счастливых супружеских лет.

В конце концов стараниями неутомимой Зинат им удалось закрепиться в Семипалатинске. Все дороги покрылись рубцами и залились кровью. Нужно сидеть, где по крайней мере не убивают. Кебирбану снова нашла работу, на этот раз на рыбзаводе. Как ни странно, ей нравилось ходить на службу, болтать и пересмеиваться с товарками, приносить домой ворованную рыбу и продуктовые карточки. Вскоре ее назначили звеньевой, а потом в округе и вовсе воцарился какой-никакой порядок. Ипполит Романович придумал себе биографию, дескать, выпустился в Казани, учительствовал в Уфе, в казахских землях оказался по прихоти любовной фортуны. Его прошлое мало кого интересовало в этом Богом забытом захолустье, но редактор местной газеты обрадовался грамотному человеку и предложил писать статьи. Так для барона началась карьера корреспондента областной газеты. В двадцать третьем он энергично строил планы побега из красной России, но жена снова забеременела, и пришлось все отменить. В положенный срок она разрешилась дочкой, опять начались радости отцовства, стало казаться, что все не так уж плохо. Незаметно, перепрыгивая с заснеженных зимних холмов на знойные летние пастбища, израсходовались еще пять или шесть лет. Их не трогали – видно, помогали заговоры грозной Карасункар. Потом снесли их лачугу, семье выдали жилье в новом доме. Газетное поприще оказалось увлекательным, работать вообще замечательно, намного лучше, интереснее, чем прятаться в гнилой землянке, однако Осинский все еще надеялся перебраться за границу и зажить по-человечески.

При новом строе Кебирбану сильно выросла – выучилась на курсах рабочей молодежи, ходила на собрания, стала начальницей. Нынешняя реальность подходила ей лучше прежней, здесь ее слушали, платили, даже уважали и совершенно не интересовались, кто муж, богат ли, знатен ли, доволен ли своей женой или вот-вот собирается завести новую. Для Ипполита ее просвещенность и востребованность обернулись плачевно: жена совершенно утратила к нему интерес. Ей расхотелось слушать его истории, потому что хватало собственных, недоставало времени рассказывать всякие благоглупости, задавать наивные вопросы, чтобы дать ему шанс покрасоваться ученостью. Да она теперь и не считала его больно умным, а титула и богатства за ним больше не числилось. Дошло до того, что ей прискучили супружеские ласки. Иногда, после бани в выходной, находило игривое настроение, а в прочие вечера она укладывала рядом с собой дочь, а его отправляла в комнату к сыновьям.

В тридцатых страну накрыл голод, спасались кто как мог. Мечты о побеге сменились голодными обмороками. Теперь все грезили только о пропитании. Но и это прошло. Оглядевшись по сторонам в тридцать шестом, или седьмом, или восьмом, барон смирился с тем, что никуда не сбежит из красных, очерченных кровью границ. Кебирбану поняла это давно.

Он старел, мрачнел и все чаще возвращался мыслями в Старомонетный переулок, к своей чопорной Аполлинарии Модестовне, пресной, но понятной. Ее гордую голову с римским профилем не закружить никаким большевистским гимнам, не запудрить лозунгами и прокламациями. Почти два десятка лет на газетном посту сделали из Осинского отличного репортера – острого на язык, немногословного, меткого в высказываниях. Он не слезал с передовиц и наставлял новое поколение журналистов. Редакция стала вторым домом, он лихо рулил служебным авто по области, ел в рабочих столовых и на полевых станах, иногда оставался ночевать на облезлом диванчике в приемной главреда. Когда началась война, Ипполиту Романовичу исполнился шестьдесят один год – поздно, чтобы воевать, но вполне приемлемо, чтобы составлять сводки. Сыновей призвали, Кебирбану перестала появляться дома, потому что приходилось стоять по две смены, а потом еще собирать провизию для фронта. Осинский посидел пару вечеров в нетопленой кухне, пожевал сушеную рыбу, представил, что его ждало в будущем. На третье утро он собрал в небольшой узелок смену белья, рубашку, валенки, бритвенный станок, книжку любимых стихов, оловянную кружку с ложкой, коробок соли, две пачки папирос. Его путь лежал сначала в родную редакцию, потом в военкомат и дальше – на перрон, на войну, в роту армейских корреспондентов.

Глава 18

– Чай, умным быть невыгодно, лучше дурачком! – Кто-то невидимый ржаво хохотнул cправа от Ипполита Романовича. Запахло сырым луком, через минуту раздалось чавканье.

Зрительный мир отсутствовал: одеяло накрывало с головой, причем так плотно, прилипчиво, будто никакое оно не одеяло, а шапка-балаклава или вообще повязка.

– Иех, как борода-то моя посивела, дюже, знамо, поумнел… – В голосе говорившего послышалось явное огорчение.

Осинский захотел дотронуться до умника, проверить, это живой человек или очередной призрак, кои в последнее время завели привычку являться едва не дюжинами. Однако рука отчего-то застряла, не пожелала двигаться, как он ей ни приказывал. Голоса своего он уже давно не слышал и теперь сомневался в его наличии. Могло статься, что человеки общались ментально, и он это умел, а слова просто мишура наподобие одежд… Да и позабыл он что-то все слова, порастерял.

– Отчего же все хотят умными быть тогда? – сказал простуженный бас в ногах.

– От дурости ж! Посуди сам: дурак своей дурью спасается, а умный от своего ума гибнет. Так кем лучше быть, а?.. То-то и оно.

– Ага, еще Грибоедов написал, что горе – оно от ума. – Простывший засмеялся, постепенно, через одну клавишу заменяя смех кашлем.

Ипполит Романович лежал на спине, слушал, соображал. Умный он или дурень? Вроде умный. Почему-то казалось, что он точно умный. Однако отчего же ничего не помнит? Вот хотя бы «горе от ума» – сочетание знакомое, а что за ним кроется? И фамилию Грибоедов он точно где-то слышал. Кстати, как его собственная фамилия? В голове жужжало и зудело, словно летал шмель. Это подсказка или подножка? Шмелев он, что ли? Посмаковав так и эдак, он отказался от предположения. Тогда, может, Пчелкин? Или Комаров? Или Мухин? Все эти фамилии придумывались легко – наверное, он знал таких людей, между тем лица в памяти не всплывали. Звали его Ипполит, это точно. Он жил в Москве, в Старомонетном переулке, в желтом доме, квартира налево, в гостиной на окне малиновые портьеры, а в кабинете зеленые. Это все являлось с замечательными подробностями, вроде сдобного запаха из кухни или забытого под лампой романа. При всем том совершенно потерялись воспоминания, как он здесь очутился и по какой надобности.