Белоснежка для босса - Алёна Амурская

Значит, я дам ему этого зрителя. Но на своих условиях.

Делаю резкий, глубокий выдох через нос, отсекая подступающий к горлу липкий ком паники, и иду прямо на Германа. Шагаю по сверкающим осколкам разбитого зеркала, которые с мерзким хрустом впиваются в ворс дорогого ковра под подошвами моих туфель, но я даже не опускаю глаз. Преодолеваю разделяющие нас метры с такой бытовой уверенностью, что азиат, до этого равнодушно взиравший на меня, заинтересованно щурит и без того узкие глаза.

Не обращая на него внимания, грубо вторгаюсь в личное пространство Мрачко, нарушая все негласные законы поведения похищенной жертвы. Встаю вплотную к нему, да так близко, что меня окутывает шлейф его дорогого мужского парфюма с нотами тяжелого мускуса.

Пару секунд смотрю в его глаза, вытащив из глубин своего материнского опыта самую глухую, почти скучающую, но не терпящую ни малейших возражений интонацию, и безапелляционно роняю:

— Отпусти её.

Мои слова падают коротко и очень буднично. В них нет ни мольбы, ни вызова, ни трагического надрыва — только требование, которое даже не обсуждается.

В комнате мгновенно повисает какая-то странная тишина. Зрачки Германа дергаются, и он откровенно зависает, сбитый с толку этим тоном. Не давая ему времени на то, чтобы опомниться, продолжаю брезгливо, с легкой ноткой усталого недоумения:

— Зачем она тебе, Герман? — небрежно тыкаю пальцем в сторону распластанной на ковре сестры Медведского, словно указываю на кучу мусора. Обесценивать живого человека мерзко, но сейчас это её единственный шанс выжить. — Посмотри на неё. Она уже сломана. Искалечена твоим ненормальным братцем много лет назад. От неё сейчас только шум, грязь и бесконечные сопли на моем ковре.

Я чуть смягчаю голос, вливая в него искренность и теплоту, которые он во мне выискивал все эти месяцы. Бью точно по его желанию получить идеальную покладистую женщину:

— Ты же прекрасно знаешь, какая я, Герман. Меня от вида чужих пыток и крови просто физически выворачивает. Если ты хочешь видеть рядом с собой нормальную женщину, которая будет с тобой по доброй воле, а не забившуюся в угол истеричку со сломанной психикой... не заставляй меня смотреть на этот садизм. Не марай нас этой грязью. Тебе действительно доставляет такое огромное удовольствие ломать то, что уже было разбито до тебя кем-то другим?.. — я делаю паузу и разочарованно пожимаю плечами. — Это скучно, Герман. Вообще не твой уровень.

Герман издает короткий, сухой смешок, но я вижу, как у него дергается щека.

— Ты смеешь рассуждать о моем уровне? — с обманчивой мягкостью тянет он, делая полшага ко мне. — Эта, как ты выразилась, «грязь» — отличный инструмент. Медведские заслужили каждый вопль этой дурочки. Почему я должен отказывать себе в удовольствии?

Но я уже чувствую, что мои слова попали точно в яблочко. Он же мнит себя эстетом, гениальным комбинатором, аристократом преступного мира... а я только что низвела его показательную месть до уровня банального копания в чужих объедках.

— Ты же хочешь доказать свою власть? — я понижаю голос до доверительного полушепота, заставляя его слушать только меня и отсекая весь остальной мир. — Хочешь показать, что ты окончательно превзошел Батянина во всем? Тогда докажи это мне. Я же здесь. Стою перед тобой. Не какая-то посторонняя девчонка, а я. Батянинская женщина. Его главная слабость.

Герман замирает. Его взгляд скользит по моему лицу, ища подвох.

— Его главная слабость... - хрипло повторяет он, словно пробуя эти слова на вкус. — Всё так, Лиза. Но зачем мне отказываться от мести Медведским ради твоих красивых речей? Что ты мне дашь такого, чего я не могу взять сам?

Делаю спокойный вдох, не отводя взгляда от его лица. Я помню каждое его слово о том, что он хочет, чтобы я «поняла, кто лучше», и теперь бью этим знанием ему прямо в лоб.

— Свое добровольное согласие, Герман, — произношу я ровно и четко. — Силой ты можешь взять только тело. И останешься в собственных глазах обычным насильником. А я предлагаю тебе то, чего ты хочешь. Идеально чистую победу. Женщину, которая сама, по своей воле встанет на твою сторону.

Герман молчит, слегка склонив голову, и взвешивает мои слова, оценивая вкус предложенной власти.

— Звучит дьявольски соблазнительно, — медленно тянет он, и на его губах появляется тонкая улыбка. — Добровольная капитуляция... И какова же цена твоей покорности? Чего ты хочешь за эту идеальную победу?

— Отправь это ходячее недоразумение пока в спокойное место, — продолжаю я тем же ровным, рациональным тоном, предлагая ему готовую бизнес-сделку. — Запри где-нибудь. Оставь как живую заложницу для шантажа семьи Медведских, если тебе так уж хочется поиграть в великого стратега. Но саму ее больше не трогай. А взамен...

— Взамен..? — как зачарованный, повторяет он, и в глубине его глаз начинает разгораться жадный огонь.

— А взамен... - тяну я, вкладывая в эту фразу всю свою рациональную спокойную капитуляцию, на которую только способна. — Взамен я сделаю всё, что ты захочешь, Герман. Перестану сопротивляться. Больше никаких игр. Никаких попыток побега и глупостей. Я добровольно признаю твою победу.

Герман щурится.

Черты его лица превращаются в туго натянутую маску. Этот мой спокойно-деловой, почти рыночный торг совершенно ломает его привычную схему мироздания. В его искаженной реальности хищник должен безжалостно рвать, а жертва — трепетать, корчиться и молить о пощаде. А вот добровольная сделка с осознанными условиями в его сценарий не вписывается, вот он лихорадочно и ищет сейчас подвох, всматриваясь в мое лицо...

Но лжи так и не находит.

Потому что я не вру. Я действительно готова заплатить эту цену прямо здесь и сейчас.

И Мрачко это видит. Он видит, что я сдаюсь, и его с головой накрывает токсичная эйфория. Осознание того, что женщина его самого ненавистного врага, женщина непоколебимого, гранитного Батянина, сама, по своей доброй воле предлагает ему абсолютную покорность и покладисто встает на его сторону... Это для него слаще любой кровавой мести, криков, мольбы и чужих страданий.

Я только что почесала его самое больное место — чудовищный комплекс неполноценности, — и это дает моментальный эффект.

Герман выпрямляется, словно сбросив с плеч невидимый груз. Не сводя с меня своего горящего, потемневшего от вожделения и власти взгляда, он делает короткий ленивый жест рукой в сторону своих людей.

— Вниз её, — бросает Бейбарысу так обыденно, словно отдает приказ выплеснуть остывший кофе. — Запри в цоколе и не трогай. Если на ней появится хоть один