Белоснежка для босса - Алёна Амурская

Тот неохотно кивает, переваривая внезапную отмену обещанного садистского праздника. Но спорить с Мрачко — это чистой воды самоубийство, поэтому он молча сгребает сестру Медведского в охапку, поднимает с пола и тащит к выходу. Взгляд девушки скользит по моему лицу, когда её проносят мимо, но в нём сквозь слезы уже брезжит крошечная, отчаянная искра понимания и надежды: её сейчас не тронут.

Когда дверь за ними захлопывается, Герман по-кошачьи плавно подходит ко мне вплотную.

От него так и веет удушливым жаром победителя. Он склоняется к самому моему лицу, и его прерывистое дыхание обжигает мне щеку. Затем он шумно втягивает мой запах, словно дегустируя главное, самое изысканное блюдо на пиру своего воспаленного тщеславия.

— Всё, что захочу, значит? — с довольным предвкушением выдыхает он мне почти в самые губы. Его голос откровенно вибрирует от сладострастного осознания своей абсолютной власти.

Каждая моя нервная клеточка кричит сейчас о том, чтобы оттолкнуть его и вжаться в стену. Внутри всё сжимается от физического отторжения к этому человеку... но я не отстраняюсь ни на миллиметр. Собираю в кулак всю свою выдержку и прагматизм, чтобы голос прозвучал ровно и не дрогнул на финальной ноте.

— Всё, — чеканю, не моргнув и глазом.

И заставляю свои губы растянуться в мягкой полуулыбке.

Глава 45. Кукла для психопата

Герман неспешно оглядывает меня с хозяйским удовольствием. Его взгляд брезгливо задерживается на моем измятом, перепачканном в пыли эвакуационной лестницы офисном костюме и рваных колготках.

— Переоденься, Лиза, — приказывает он вроде бы мягко, но тоном, не терпящим даже намека на неповиновение. — Ты теперь со мной. И выглядеть должна соответствующе.

Сделка заключена. Я добровольно подняла белый флаг, и теперь ему срочно требуется визуальное подтверждение своего абсолютного триумфа.

Оставив меня в кресле, Герман сам подходит к широкой кровати, где всё еще свалена гора шуршащих брендовых пакетов и бархатных коробок, которые его цепные псы притащили сюда ранее. Он небрежно, но придирчиво изучает упаковки, отбрасывая в сторону то, что кажется ему недостаточно идеальным. Наконец, выбрав нужный комплект, словно собирая образ для своей новой послушной куклы, он возвращается ко мне и властно протягивает вещи.

— Надень это. Иди в ванную и приведи себя в порядок.

Я молча поднимаюсь с кресла. Ноги всё ещё немного ватные, а шишка на затылке отзывается тупой, тягучей болью при каждом движении, но я заставляю себя держать спину ровно. Забираю из его рук одежду и молча скрываюсь за дверью просторной ванной комнаты.

Закрыв за собой замок, я на несколько секунд прислоняюсь лбом к прохладному кафелю. Дышу. Просто дышу, собирая себя по кускам. Затем скидываю свою грязную, пропитанную потом и липким страхом одежду и разворачиваю то, что он для меня выбрал.

Тончайшее шелковое белье цвета слоновой кости и мягкий, как облако, брючный кашемировый костюм жемчужного оттенка.

Я натягиваю на себя эти безумно дорогие вещи, и меня не покидает тошнотворное ощущение, что я добровольно влезаю в чужую кожу. Каждое прикосновение нежного шелка к телу шепчет о том, что я продалась. Стала вещью. Идеальной покорной куклой в руках маньяка. Но я стискиваю зубы, зачесываю пальцами спутанные волосы и выхожу обратно в комнату. Ради той девочки в подвале. И ради того, чтобы дождаться Андрея.

Герман ждет меня, прислонившись бедром к туалетному столику.

Увидев меня, он замирает, и в его темных глазах вспыхивает такой собственнический блеск, что мне на секунду становится не по себе. Его эго сейчас просто раздувается до небес от упоительного факта, что женщина ненавистного Батянина теперь принадлежит ему и добровольно носит то, что он приказал.

Чтобы окончательно закрепить этот триумф, Мрачко медленно достает из бархатного футляра на столе тонкое, ослепительно сверкающее в свете ламп бриллиантовое колье.

— Подойди, — шепчет он.

Я делаю несколько послушных шагов. Герман обходит меня со спины, и его горячее дыхание обжигает мне затылок. Он не торопится. Медленно, почти ритуально, наслаждаясь каждой секундой своей власти, застегивает замочек, и холодный металл украшения ложится на мою кожу у основания шеи.

Метафора становится физической реальностью. Замок щелкает. Ошейник надет.

— Идеально, — удовлетворенно мурлычет он мне на ухо, а затем отступает и направляется к небольшому бару в углу комнаты. — Это нужно отметить.

Он достает темную бутылку какого-то коллекционного напитка и наливает темную янтарную жидкость в два пузатых бокала. Протягивает один мне, а сам садится на мягкий диван, похлопывая по месту рядом с собой. Я послушно сажусь, сжимая прохладное стекло бокала обеими руками.

Герман делает большой глоток. Осознание собственной непобедимости окончательно срывает с него все социальные фильтры, и его снова прорывает на откровения.

— Знаешь, каково это, Лиза? — начинает он, глядя на янтарные блики в своем бокале. Голос его звучит горько, пропитанный застарелым, гноящимся ядом. — Каково это — расти «грязным секретом»? Быть сыном любовницы. Каждый чертов день просыпаться с осознанием собственной второсортности. Пока этот... законный, мать его, принц Андрюшенька купался в отцовских деньгах, внимании и обожании, я подбирал объедки чужой любви. Мое существование было просто ошибкой в бухгалтерии моего отца.

Он резко поворачивается ко мне, и в его глазах плещется такая черная сжигающая бездна, что мне становится жутко.

— Моя мать... была умной, но абсолютно одержимой женщиной. Она с пеленок вбивала мне в голову одну и ту же мысль, как ржавый гвоздь. «Ты должен выгрызть свое место, Герман. Ты умнее, хитрее и лучше этого законного ублюдка Андрея!» Вся моя жизнь, Лиза, каждый мой шаг, каждая заработанная копейка были подчинены одной-единственной, изматывающей цели. Я должен был доказать этой долбаной вселенной, что достоин империи больше, чем этот ледяной истукан Батянин! Что я — настоящий наследник, а не он!

Я делаю осторожный глоток, чувствуя, как напиток обжигает горло, и напряженно размышляю. Мне нужно подыграть. Дать ему иллюзию того, что я разделяю его боль и стою на его стороне.

— Детские травмы самые глубокие, Герман, — произношу тихо, глядя на него поверх бокала. — Никто не заслуживает расти нелюбимым ребенком. Твоя мать взвалила на тебя слишком тяжелую ношу.

Он на секунду прикрывает глаза, словно мои слова легли прохладным компрессом на его оголенный нерв. Я смотрю на этого холеного опасного мужчину в дорогих шмотках, а сквозь его жестокость снова и снова вижу всю глубину его искореженного детства. Сломанный мальчик, которого собственная мать превратила в орудие мести, отравив его душу завистью. Мог ли он не деградировать при таких условиях и вырасти