Неисправная Анна. Книга 2 - Тата Алатова

И что с этим всем теперь делать?

* * *

Зина, провожая их в спальню, полушутя рассказывает:

— Хуже нет, чем деятельные мужчины, прикованные к кровати. Как только им становится хоть чуточку легче, так начинается брюзжание.

— Григорию Сергеевичу стало легче? — тут же спрашивает Архаров.

— Ну разумеется, — отвечает она с великолепной уверенностью.

По мнению Анны, Прохоров по-прежнему слишком слаб и слишком бледен, чтобы брюзжать по-настоящему, но, по крайней мере, он им улыбается и разговаривает уже не так бессвязно, как накануне.

— Ну рассказывайте! — требует он нетерпеливо. — Саш, кого ставишь вместо меня?

— Никого, — Архаров уже не тот измученный человек, каким выглядел в пар-экипаже, он ловко нацепляет на себя знакомую невозмутимую маску. — А что, Григорий Сергеевич, вы решили окончательно развалиться? Я надеялся, что вы вот-вот вернетесь в строй.

Прохоров только кривится, досадливо и уныло.

— Не подначивайте его, — сердито шипит Зина. — Можно подумать, на вашей службе свет клином сошелся! Поди, не переведутся душегубы на Руси…

— Что там по Вересковой? — перебивает ее больной нетерпеливо. Кажется, будто ему и шевелиться трудно, но неугомонная сыщицкая душа жаждет расследований даже в таком состоянии.

Они с Архаровым сумасшедшие, признает Анна, монотонно повторяя всë, что им с Медниковым удалось выяснить. Прохоров то дремлет, то слушает, но всë же находит в себе силы на вялую радость, которая то и дело сминается отдышкой:

— Ай да актриска… Ограбила Ванечку? Вот мерзавчик обомлел… А горничную-врунью прихватили уже?

— Я распорядился, — успокаивает его Архаров, и видно, как тяжело ему видеть Прохорова в таком удручающем состоянии.

У Зины заканчивается терпение, и она всë-таки выставляет их вон. В тесной прихожей Анна скороговоркой рассказывает ей про Голубевых.

— Батюшки! — всплескивает руками подруга. — Неужто и правда выпустят? А о деньгах не жалей, Анечка, они ить вон на на какое благо сгодились…

— Да я и не жалею…

— И правильно! Вот увидишь, я заберу сюда швейную машинку и начну свое дело. Да мы к весне разбогатеем с тобой!

— К весне мне снова будет негде жить, — вздыхает Анна. Но она огорчена вовсе не из-за возможного переезда, а от того, что привычный уклад, который она так полюбила, разрушен. Без Зины, без Голубева одиночество поглотит ее с головой — не выплыть.

— Даже не думай, — Зина крепко стискивает ее в объятиях, — ко мне переедешь!

— То есть к Григорию Сергеевичу? Вот он обрадуется!

— Я тебя всë равно одну не оставлю, — обещает Зина. — Но это пока всë глупости. Вы, главное, Ваську верните Виктору Степановичу… А там уж что будет.

— Что будет, — соглашается Анна и всë медлит, не желая покидать горячих, уютных объятий.

И всë-таки им с Архаровым приходится выйти в зиму, в почти ночь.

Он отвозит ее домой, и в двойном грустном молчании столько всего, что лучше даже не вглядываться в эту темень.

* * *

Утром всë выглядит иначе: ярко сияет солнце, голова ясная после доброго сна, а на завтрак Голубев покупает им вкуснейшие ватрушки. Даже филер Василий кажется веселее обычного — по крайней мере, он изображает нечто, отдаленно похожее на улыбку, когда Анна предлагает ему леденец в качестве взятки.

В мастерской она достает истинномер, попутно приглядывая за тем, как Петя разбирает телеграфный аппарат, убивший разрядом тока своего владельца. Субботние уроки у Мельникова наконец-то пригождаются, и Анна вываливает на молодого механика почти всë, что знает об электричестве.

Архарова нет в конторе, они с Голубевым уехали на преступление, а стало быть, и совещания проводить некому. Поэтому ближе к обеду она сама поднимается наверх, где расстроенный Медников по уши закопался в отчетах. Бардасов же занят совсем иным.

— Как вы думаете, кто нам подойдет лучше? — спрашивает он нервно. — Вчерашний выпускник юридического факультета или пристав, что пятнадцать лет тянет лямку в Коломенской полицейской части? Первого учить, второго переучивать.

— Не знаю, Андрей Васильевич, — теряется она.

— Вот и я не знаю… А Григорий Сергеевич бы не сомневался. Он всегда знал, что делает. Я не гожусь в старшие сыщики!

— Какая разница, всë равно вернется Александр Дмитриевич и решит по-своему.

— И вы считаете, это меня утешит? — скептически уточняет Бардасов.

— Нам пора, — напоминает Медников. — Как подумаю, что бедная горничная с утра ждет в допросной, так сразу под ложечкой тянет.

— Смотрите, что я предлагаю, Юрий Анатольевич, — Анна показывает на модифицированный истинномер. — Обычно эта штука реагирует на страх и волнение, но все подозреваемые боятся и волнуются. Поэтому сей прибор и был признан бесполезным. Но я думаю немного схитрить: поначалу вы должны задавать вопросы, ответы на которые мы с вами уже знаем. Таким образом, я смогу вручную включать звук… Нужно, чтобы Настя поверила, что врать нам и в самом деле бесполезно.

Медников растерянно слушает ее и всë больше сдвигает брови.

— Анна Владимировна, — говорит он, насупившись, — я не уверен, что готов прибегать к столь сомнительным методам.

— Мы расследуем убийство! — рявкает она — и осекается, потрясенно закрыв себе ладонью рот. Боже, она превращается в Прохорова… да нет, даже хуже, она превращается в Лыкова!

Вот так полицейское рвение ржавчиной проникает под кожу, и ты уже не умеешь сочувствовать и не отличаешь плохое от хорошего. Главное — получить результат, а уж какой ценой — какая, собственно, разница!

— Андрей Васильевич, вы ведь тоже считаете, что это уж слишком? — взывает Медников.

Бардасов протяжно стонет:

— Нет-нет, меня не спрашивайте! Ступайте в допросную и сделайте что угодно, лишь бы закрыть это дело побыстрее! У нас совершенно нет времени, чтобы подолгу валандаться! Я уже с утра перенаправил в городскую полицию две кражи, потому что ни одного свободного сыщика! Этак мы скоро вовсе без репутации останемся…

Медников облизывает губы и колеблется. Он явно выбирает между принципами и нежеланием подвести в отдел. Потом решается, кивает и понуро бредет в допросную.

Анна следует за ним и не испытывает ни капли стыда. Она только надеется, что Медников будет выглядеть перед горничной уверенно и не начнет мямлить.

* * *

Сердце горничной колотится так часто, что Анна слышит его и безо всякой приблуды — пока надевает ремни и манжеты.

—