Сокол - Весела Костадинова

Фамилия острым стилетом прошлась по груди, вскрыв застарелую боль.

— Я — не Резник, — тихо ответила она, — так и не успела ею стать.

— Не важно, — отмахнулся Вадим. — Не важно, как ты зовешься, Алия, ты — Резник до мозга костей. Принадлежишь им, их семье, их роду. Такая же как они — сильная и благородная. Ты даже свои ошибки умудряешься сделать своими победами. Ведь не попадись ты на пути этой суки…. История с помешанной, влюбленной идиоткой прокатила бы у всех: у следаков, у Волкова, даже у меня. Красиво они меня обыграли — кто поверит богатому самодуру — кажется так ты обо мне думаешь — что он не затащил в постель копию своей жены? Нашлись бы даже те, кто ей посочувствовали…. Ведь так? — он плеснул себе еще, но пить не стал.

— Вадим, ты сейчас несешь…

— Что? Глупость? Да вся моя жизнь, Лия, одна сплошная глупость! И вранье! Подлое, наглое, расчетливое вранье, Резник, — он снова назвал ее так, очевидно пытаясь раздраконить. — Семья не врача, не бизнесмена, семья террористов! Ух! Как звучит, да? Вся моя жизнь — ложь. Тринадцать лет жизни без единого слова правды. Я жил с ней, я с ней спал, целовал по утрам, уходя на работу, обнимал ночами, согревая. Любил её так, как не любил никогда и никого. Когда она умерла — с ней умерла часть меня. Лучшая моя часть, Лия. Или я так думал…

— Я ведь всегда был таким, — продолжал он мёртвым тоном, глядя в стену над её головой. — Не мог пройти мимо раненого животного — подбирал, лечил, выхаживал. А в драках легко мог выбить противнику зубы или сломать ребро. Без малейшего сожаления. Четко зная, как сделать больно. Я чувствую удовольствие, когда вижу спасённую жизнь, когда проходит успешно сложная операция, когда мои руки уверенно вскрывают человека и возвращают его к жизни. Но при этом, Лия, я с тем же спокойствием могу и сломать кости. Нет, не радости не чувствую, не удовольствия, но и отвращения не испытываю. Я ломал тебе кости — и не чувствовал стыда или сочувствия. Только знал, где ударить, чтоб было максимально больно, но, чтобы ты не умерла от шока. Точно и аналитически.

Женщине стало зябко от этих слов, но она упорно молчала, давая выговориться до конца.

— Но при этом, когда ты первый раз пришла в мой кабинет — вся в синяках, еле держась на ногах, — мне хотелось убить самого себя за это. С Алисой... эта моя особеннность отступала, засыпала, замирала. Она улыбалась мне и я почти верил, что нормальный, что меня можно любить. А она врала мне в лицо. Говорила, что любит… Лия, я как конченый идиот учил её языку. Каждый вечер. Смеялись над её акцентом, над моими ошибками в немецком. А ночью на русском шептал, что люблю. Даже не признавшись ещё в глаза, каждую ночь говорил ей об этом. Думал, что она спит и не слышит. А она… всё понимала. И молчала. Каждый день, каждый месяц, год за годом…. Ложь о семье, ложь о себе… наверное, ложь и о нас…. Я теперь вообще не знаю — любила ли она меня, хоть немного. Или же я, наша семья, наши девочки — все это было частью ее плана. Ее идеи, сути которой я даже не понимаю…

— Не обязательно, — ответила Лия. — Ты не думаешь, что она врала, потому что боялась?

— Меня? — Вадим отшатнулся от нее и побледнел. Сама того не зная, Лия ударила по самому больному месту и вдруг отчетливо поняла это. Перед ней сидел человек, который всю свою жизнь боялся самого себя — того, на что способен, того, что может выключить эмоции, как выключатель, и сделать больно без единого угрызения совести.

— Нет, — покачала головой. — Не тебя. Ты не зверь, не психопат и не садист. Ты умеешь отключать эмоции, когда этого требуют обстоятельства, но при этом умеешь и любить. Именно поэтому ты высококлассный врач, хирург. Именно поэтому ты добиваешься успехов в бизнесе и делах — по-другому этого не сделать. Но ты — нормальный. В отличие от ее отца… Вадим, что ты знаешь о жизни женщин на Кавказе? — спросила она очень тихо, глядя на свои руки. На старые, очень старые шрамы, которые едва заметно портили тонкую кожу.

— Да почти ничего… — он тяжело опустился напротив нее на кровать. — Отголоски. Громкие дела за последние годы. Сам старался с ними никогда не контактировать, хотя пытались…. Особенно чеченцы. Пришлось осадить.

Лия едва заметно кивнула.

— Когда я там жила…. Всего три месяца, Вадим…. Но этого хватило, чтоб меня поломало. Все что я знала, все, что любила, все, что мне было дорого — там теряло всякий смысл. Я никогда не была там личностью — только вещью. Любимой… вещью, — она зажмурилась, впуская в память Ахмата. Его руки и его губы, его слова любви, его звериные эмоции. — В этом же положении были и мои сестры…. Сестра моего…. — она запнулась, — мужа… тюремщика… даже не знаю… она была яркой и независимой, но, Вадим, она тоже была всего лишь имуществом. Дорогим и ценным ресурсом, хоть сама толком не понимала этого. И с каждым годом, я вижу это, ситуация становится всё хуже. Женщины там всё больше загоняются в угол — традиции, религия, нищета. Но начало этому было положено как раз в девяностые. Когда ваххабизм хлынул с деньгами из-за границы, когда старые адаты смешались с новым фанатизмом. Если Рустем Юсупов был фанатиком, ультрарелигиозным ваххабитом… Жизни Амины и Мадины я не завидую. Что-то мне подсказывает, что я не видела и сотой доли того, через что прошли они. Добавь к этому войну… постоянный ужас… огонь… бомбёжки… Смерть рядом каждый день. Бежать некуда — отец решает, брат решает, муж решает. А если ты девочка, дочь командира — ты ещё и трофей, символ. Тебя прячут, воспитывают в строгости, готовят к «правильной» жизни. Или к джихаду…

Вадим осторожно задел ее за руки, взял в свои большие ладони и провел большим пальцем по старым шрамам.

— Это… он… тебе оставил? — синие глаза загорелись яростью.

— Нет, — показала головой Алия, — это мои родственники. Ахмату…. Ему нравились мои руки…. Он не хотел их портить… Это дядя…. Братья…. Тетки….

— Женщины? — удивился Вадим.

— А что тебя удивляет? Они тоже часть системы. Кто-то ломается и умирает — в горах много места — похоронят. Кто-то борется и умирает. Или убегает, как я…. а кто-то…. приспосабливается, Вадим. Как