Обреченные души - Жаклин Уайт

Комплимент, если это был он, вызвал у меня большее отвращение, чем пытки. Он подразумевал интимность, оценку, выходящую за рамки простой динамики мести. Я не хотела быть для него прекрасной. Я не хотела быть для него ничем.

Возможно, именно это отвращение подпитало то, что последовало за этим — всплеск неповиновения, который обошел стороной логику и самосохранение. Я заставила свои губы сложиться в то, что, как я надеялась, было сардонической улыбкой, почувствовав вкус крови, когда это выражение лица сломало засохшие корочки в уголках рта.

— Это лучшее, на что ты способен, мой король? — Слова вырвались сырыми и рваными, едва громче шепота, но достаточно ясно в тишине камеры.

Его голова слегка наклонилась, как у хищника, услышавшего неожиданный звук.

— Что ты сказала?

Я сделала болезненный вдох; ребра запротестовали против расширения.

— Я сказала, это лучшее, на что ты способен? Для бога крови и завоеваний твои методы на удивление… скучны.

Я ожидала ярости — всплеска божественного гнева, который, скорее всего, закончился бы моей смертью. Я почти надеялась на это, на окончательное освобождение от этого бесконечного цикла мучений. Чего я не ожидала, так это неуверенности, мелькнувшей на его лице, минутного нарушения его самообладания.

Тогда в его глазах что-то изменилось — вспышка эмоции, вышедшей за рамки его расчетливой жестокости. Это была не ярость, хотя она и таилась под поверхностью. Это было нечто более сложное, более человечное, чем все, что я когда-либо в нем видела. Его контроль дал трещину, всего на мгновение, и я скорее почувствовала, чем увидела, выброс силы, который пошел рябью по воздуху, как жар от кузницы.

Он шагнул вперед, преодолев расстояние между нами одним большим шагом. Я приготовилась к удару, к взмаху его кинжала по горлу, к какому-то финальному, катастрофическому насилию. Вместо этого его рука медленно, почти нерешительно поднялась к моему лицу.

Его пальцы коснулись моей щеки с невозможной нежностью, едва контактируя с кожей. Прикосновение было настолько неожиданным, настолько противоречащим всему, что предшествовало ему, что я не смогла подавить дрожь. Это не страх вызвал такую реакцию, а глубокий диссонанс — словно мир внезапно перевернулся с ног на голову, и я падала вверх в незнакомое небо.

На один удар сердца, два, три, его пальцы оставались на моей щеке, его глаза встретились с моими в безмолвном обмене, который я даже не знала, как начать расшифровывать. В его взгляде было что-то… что-то сломленное, древнее и ненасытное, не имеющее ничего общего с кровью или местью.

Затем, так же внезапно, как и появился, этот момент разбился вдребезги. Он отдернул руку, словно обжегшись, и сделал шаг назад; выражение его лица закрылось, как дверь, захлопнутая перед приближающимся штормовым ветром. Что бы я ни увидела в этот момент неосторожности — оно исчезло, запечатанное за маской Бога Крови, неумолимого короля.

— Мы продолжим завтра, — сказал он; его голос снова был под контролем, хотя, возможно, на оттенок менее ровным, чем раньше. Не говоря больше ни слова, не оглядываясь, он развернулся и вышел из камеры, оставив меня висеть в цепях, кровь мягко капала на камень, а смятение смешивалось с агонией в токсичное варево, которое грозило захлестнуть мое расколотое сознание.

Я смотрела ему вслед; мое тело кричало от боли, но разум зациклился на призраке его прикосновения к моей щеке — на этой неуместной нежности, на неявном противоречии. В этом не было никакого смысла.

Ни в чем больше не было смысла.

Открытая дверь никуда не вела, и я не могла за ним последовать. Но я все равно смотрела, пытаясь понять, почему монстр прикоснулся ко мне так, словно я имела значение.

Стражники вернулись еще до того, как шаги Валена затихли в коридоре. Три тени заполнили дверной проем, затем окружили меня; их движения были быстрыми, но не злыми, когда они возились с механизмами, которые опустят меня с моей подвешенной муки. Я едва чувствовала их руки на своем теле, пока они спускали меня; мое сознание мерцало, как свеча на сквозняке: то присутствовало, то исчезало в следующее мгновение. Боль стала моей вселенной — не просто ощущением, а местом, в котором я обитала, его ландшафт был одновременно знакомым и странным.

Мои колени подогнулись, как только вес вернулся к ногам. Старший стражник поймал меня прежде, чем я успела полностью упасть; его обветренные руки были на удивление нежными к моей истерзанной коже. Я хотела отшатнуться от его прикосновения — от любого прикосновения, — но мое тело уступило свою автономию боли и истощению. Я была куклой с обрезанными нитями, беспомощной на их попечении.

— Осторожнее, — пробормотал он; его голос звучал отдаленно сквозь шум в ушах. — Давайте приведем вас в порядок.

Они опустили меня на тонкий матрас в углу. Кто-то прижал к моему лицу влажную ткань, методичными движениями стирая кровь и пот. Другая пара рук возилась с остатками моей сорочки, отдирая пропитанную кровью ткань от ран, к которым она начала присыхать. Каждое отделение посылало новые волны боли по нервной системе, но у меня не осталось энергии на крики или протесты. Мои страдания обратились внутрь — безмолвный взрыв, не оставивший места для внешнего выражения.

На краю моего зрения появился молодой стражник со сломанным носом; его лицо все еще было опухшим и обесцвеченным от моей атаки. В руках он нес неглубокую миску с водой и что-то похожее на стопку чистых тряпок. Его глаза на мгновение встретились с моими, и я ожидала увидеть там ненависть или, по крайней мере, обиду. Вместо этого в них было лишь пустое смирение, отражавшее то, что я чувствовала в собственной груди.

— Подержите ее, — сказал он остальным. — Нам нужно вымыть ей спину.

Руки переместились, поднимая меня в сидячее положение. Моя голова безвольно упала вперед, подбородок почти касался груди. Сквозь завесу спутанных волос я смотрела, как капли водянистой крови падают с моего тела на каменный пол, создавая узоры, похожие на случайные созвездия. Они напомнили мне о летнем ночном небе, когда звезды горели так ярко, что казались почти досягаемыми. Это воспоминание казалось принадлежащим кому-то другому, историей, которую мне рассказали, а не тем, что я пережила сама.

Тряпка двигалась по моей спине твердыми, эффективными движениями, стирая кровь, чтобы обнажить сеть порезов и рубцов под ней. Я знала и без взгляда, что Вален был осмотрителен в своей работе — раны заживут, оставят шрамы, но не поставят под угрозу мою жизнь. Он