Наши лучшие дни - Клэр Ломбардо

– Конкретнее можешь описать звуки?

– Ну, как будто… – Венди скроила гримасу, от которой Вайолет прыснула. Всегда она ее рассмешит, эта Венди, самая несносная, самая замечательная из всех, кого Вайолет знает. – Как будто маме очень приятно. До жути просто.

Венди и сама рассмеялась. Вайолет полегчало. Несколько восхитительных мгновений они хохотали взахлеб, да что там – безудержно ржали, как две сплетницы пони, если, конечно, таковые бывают.

И вдруг раздалось тоненькое «Мама!», нарушив благословенное перемирие. Венди и Вайолет разом вздрогнули. У всех сестер, включая Лизу, к тому времени уши были настроены вычленять этот голосишко из остальных, привычных, более низких. Изредка голосишко хныкал, но обычно в нем сквозили мольба пополам с робостью перед темными закоулками («Мама, дай водички! Папа, ты тут? Где все?»). Венди поспешила открыть дверь. На пороге стояла Грейс – пижамка на вырост (штанишки до самых пят), ручонка в паре сантиметров от мордашки, уже и пальчик оттопырен – сейчас в рот сунет. Венди еще была во власти смеха. Вайолет раскрыла сестренке объятия:

– Тише, тише, Гусенок. Мама занята.

Понятно, фраза вызвала новый приступ. Венди и Вайолет сдавленно хихикали, пока Грейс карабкалась, пыхтя, к Вайолет на кровать – трудная задача для того, в ком только два фута[100] росту.

– Где мама? – Грейс задала свой самый частый вопрос.

– Мама внизу, – ответила Вайолет. – Чего тебе, Гусенок? Ночь на дворе.

Грейс не знала, чего ей. Сунула пальчик в рот, свободной рукой крепче обняла Вайолет.

– Слушайте, а это извращением считается, что я хочу посмотреть? – произнесла Лиза.

Венди и Вайолет аж подпрыгнули.

– Черт возьми, Лиза, ты что, летать умеешь? – напустилась на Лизу Венди. – Чего ты подкрадываешься, будто упырь?

– Вообще-то ты меня заинтриговала, – созналась Вайолет. – Нет, правда, очень любопытно.

– А знаете что? – прошептала Венди. – Я согласна. Айда вниз, поглядим на них.

Девочки обменялись понимающими, смеющимися взглядами – будто наскоро сплели в комнате наэлектризованную паутину. Вайолет встала, передала Грейс Лизе с рук на руки. Венди возглавила процессию. Под совокупным – ее и Вайолет – весом скрипнула третья ступенька. Родители (они и вправду возились на диване, отец был снизу, мама по нему елозила) разом подскочили.

Мэрилин, привыкшая довольствоваться мужниными рубашками, принарядилась – надела давно не ношенное открытое платье, густо-синее в зелененьких цветиках; как-никак, нынче у Грейси в садике выпускной. Венди, разумеется, не замедлила указать матери на отстойность прикида:

– Боже, мам, ты что, вот в этом пойдешь?

– А что не так с моим платьем? – спросила она, опустив глаза на подол и косясь в сторону старшей дочери.

Венди, в макияжной броне, поблескивала осветленными прядями, пугала нарочитой сексуальностью. Не верилось, что ровно половину генетического материала эта юная женщина взяла от клуши матери (ибо именно клушей Мэрилин вдруг себя почувствовала).

– Да все, все с ним не так! Без обид, мам, – впечатление, будто ты беременная.

Вот как Мэрилин угораздило родить столь несносную эстетствующую особу?

– Надеюсь, ты понимаешь, что разговаривать подобным образом с кем бы то ни было очень плохо? Тебе, вероятно, кажется, будто у тебя особая лицензия на оскорбление словом – по той причине, что я всего-навсего твоя мать. Но другие люди такого не потерпят. – Мэрилин запнулась. – Послушай, я прошу всего один час твоего личного времени. И то не для себя, а для твоей сестренки.

– У меня другие планы.

Перед Венди лежал закрытый учебник по тригонометрии. На Мэрилин она глядела с откровенной ненавистью, усвоенной за последний год.

– Но это же выпускной.

– В детском саду!

«В чем, по-вашему, самое серьезное отличие между первым ребенком и четвертым?» – спросили однажды Мэрилин. А она ответила буквально следующее: «Надеюсь, во всем».

– Я занята, – отрезала Венди.

Мэрилин стиснула кулак, впилась ногтями себе в ладонь:

– Да, ты говорила. Папа ведь тоже был занят, но поменялся дежурством с коллегой. А Лиза согласна пропустить тренировку по водному поло.

– Потому что Лиза водное поло терпеть не может. – Венди принялась красить ногти в вампирский темно-красный. Душно запахло лаком. – Бог мой! Получается, твоя жизнь и впрямь жуть какая жалкая – если детский утренник для тебя целое событие. Грейси только два года!

Железный аргумент, мелькнуло у Мэрилин. Каждые вторник и четверг младшенькая проводит по полтора утренних часа на занятиях, гордо называемых «подготовительными». «Выпускной» означает перемещение из группы неуклюжих крох в группу крох чуть более «уклюжих», переход из Ананасной комнаты в комнату Виноградную (а разделены эти комнаты только холлом). Все так, просто семье Мэрилин слишком редко выпадают случаи побыть семьей в полном смысле слова – поэтому этап, сам по себе ничтожный, Мэрилин в своей наивности и сочла простейшим и невиннейшим поводом, чтобы собрать вместе всех своих девочек.

– Для Грейси это очень важно.

Венди фыркнула:

– Ну мам! Для Грейси важен мульт «Ох уж эти детки!». Пожалуй, еще отстойная коллекция стирашек. Ей фиолетово, буду я сидеть на этом ее так называемом выпускном или не буду. Да она, небось, и не в курсе, что значит «выпускной».

– Дело не в этом.

По подозрениям Мэрилин, дело было в следующем: после садовского праздника Дэвид обещал отвезти всех в кафе – есть мороженое. Негодование, опустошенность, стремление защитить жизненный уклад, стоивший ей стольких сил, – вот какие чувства нахлынули на Мэрилин. И одновременно с ними – бессильная жалость к дочери. Ведь как она мучается; и до чего неприятны окружающим внешние проявления этой внутренней боли! Можно ли утешить Венди? Помогут ли объятия? Что, если просто шагнуть в комнату и обхватить Венди обеими руками?

– Сказала же: не пойду.

– Пожалуйста, сделай это для меня.

Самой стало смешно. Невозможно представить Венди старающейся ради матери, как невозможно представить, чтобы она съела ящик мороженого на вафлях. И все-таки Мэрилин рискнула. Иногда ведь и в подростках просыпается сострадание, только не поймешь, что его пробуждает.

Вполне предсказуемо Венди расхохоталась. Встала, плавной походкой приблизилась к платяному шкафу:

– Мы что – в сериале для наседок снимаемся? Нет, ну правда. Ты последние тысячу лет не мать, а недоразумение. И ты же вырабатываешь во мне чувство вины за то, что я не желаю любоваться малявками, которые распевают песни Фила Коллинза!

Это было как пощечина.

– Очень плохо говорить подобные вещи.

Венди передернула плечами. Схватить бы ее за эти самые плечи, встряхнуть как следует. Мэрилин помнился вкус ярости, которую она чувствовала к пятилетней Венди. Та ярость была доброкачественная, управляемая, даром что тогда таковой не казалась.

– Ты под домашним арестом, – бросила Мэрилин. Не озвучила вопросы,