Копатель - Тиффани Робертс

в его груди, каждая из которых была лишь крошечной частичкой ее боли. Он ненавидел то, что ему приходилось причинять ей боль, чтобы помочь. Ненавидел беспомощность, которую чувствовал. Но была также ярость, грубая и неудовлетворенная, по отношению к вриксу, который причинил вред его паре.

Он достал еще одну шелковую нить, аккуратно и крепко обернув ее вокруг ее икры, чтобы защитить раны.

Когда он закончил, тело Келли сотрясала дрожь, она неглубоко дышала, а по вискам стекали струйки пота. Он все еще чувствовал запах крови от ее ноги, хотя и слабее.

Дав ей несколько мгновений прийти в себя, он заставил себя подняться и поискал поблизости, пока не нашел растение с широкими, сильно пахнущими листьями. Он оторвал несколько штук, и, вернувшись к Келли, обернул их вокруг ее икры и закрепил на месте шелковыми нитями. Они помогут замаскировать запах ее крови.

Смыв в воде кровь с ее ботинка, Уркот осторожно надел его обратно на ее ногу, прежде чем переключить внимание на собственные раны. Хотя ран было много, большинство из них были незначительными и уже перестали кровоточить. Остальные он залепил шелком, тихо кряхтя от уколов боли.

Эта ночь не будет комфортной ни для него, ни для его пары.

— Пойдем, мое полуденное солнце, — сказал он, поднимая Келли и осторожно ставя на ноги. — Мы должны подняться повыше, чтобы отдохнуть.

Он наклонился и протянул ей руку.

Келли усмехнулась, принимая его помощь в забирании на его заднюю часть.

— Думаешь, мы увидим Калдарак сверху?

Уркот вытащил еще шелковую нить из своих фильер.

— Мы можем поискать его.

Он передал шелк Келли, и они привязались друг к другу, Уркот надежно протянул нити поперек живота. Затем он подошел к стволу большого дерева и посмотрел вверх.

Хотя Уркот провел в Клубке за пределами Такарала и близко не так много времени, как Кетан или Телок, он лазил по многим и многим деревьям. Но ни одно из них не казалось таким большим и внушительным, как это. Он знал, что усталость сковывает его конечности, знал, что изнеможение терзает каждую клеточку его разума.

Еще немного, и мы сможем отдохнуть.

Келли обвила его руками, и Уркот нежно похлопал по ним нижней рукой.

— Держись крепче, самка.

— Не отпущу.

Если он когда-либо сомневался в силе слов, то в тот момент все сомнения развеялись. Ответ Келли проник в его сердце, наполнил грудь теплом и придал ему сил, когда его собственных осталось так мало.

— И я никогда не отпущу тебя, моя сердечная нить, — пророкотал Уркот.

Вонзив когти в кору, он полез вверх.

Он нашел широкую ветку на полпути к верхушке дерева и втащил себя на нее. Отвязав веревку, он с особой осторожностью помог Келли спуститься. Усадив ее перед собой, он устроился рядом со стволом и усадил ее на свои согнутые передние ноги. Она прижалась к нему спиной, и он обвил Келли руками, притягивая к себе, и обхватив пальцами ее бедра.

Ему не нравилось, что ее тело продолжало дрожать.

Напевая, он провел ладонью вверх и вниз по ее рукам.

— Странно снова оказаться так высоко после столь долгого пребывания под землей, — сказала Келли.

Уркот огляделся. Тени были глубокими, небо почти полностью темным, но он мог видеть листья, колышущиеся на ветру, чувствовал запах всего вокруг, такого земного и живого.

— Странно, но хорошо. Очень хорошо быть здесь, с тобой.

— Очень хорошо, — Келли положила голову ему на плечо и прижалась теснее. Какое-то время она молчала, и звуки насекомых и шелеста листьев наполняли тишину по мере того, как вокруг них сгущалась ночь.

— Думаешь, они нас найдут? — спросила Келли.

— Зачем им нас искать? Мы же их накормили.

— Что? Мы никого не… Ох. Фу, — она слабо хлопнула его по предплечью. — Не смешно, Уркот.

Он защебетал, но его веселье было мимолетным. Он крепче обнял Келли за плечи и зарылся носом в ее волосы.

— Не знаю, придут ли они и как близко подойдут. Но я буду на страже.

Со временем ее тело перестало дрожать, и она расслабилась. Ночные звуки создавали уникальную песню Клубка. Внизу растения и грибы начали светиться, когда взошли луны и сквозь проемы в кронах деревьев показались звезды.

Уркот перевел взгляд на небо, на большой просвет в ветвях над головой. Так много крошечных точек света, сверкающих, как бесчисленные кристаллы, видимые издалека, разбросаны на фоне пятен синего, пурпурного и черного цветов. Ему все еще было странно проводить так много времени под открытым небом. Когда он впервые отважился покинуть Такарал, чтобы сразиться с терновыми черепами в войне Зурваши, он каждую ночь смотрел на звезды, гадая, что это такое, можно ли до них как-то дотянуться.

Знание того, что такие, как Келли, прилетели с тех самых звезд, делало их для него только еще более удивительными.

— Ты знаешь, какая из них твой мир, Келли?

— Ммм? — сонно спросила она.

— Звезды.

Она повернула лицо к просвету между ветвями, положив на него голову.

— Здесь они другие, чем на Земле. Там, откуда я родом, их почти не видно ночью из-за искусственного освещения. Здесь они красивее. Но моего мира… там наверху нет.

Уркот склонил голову набок, подергивая жвалами.

— Что ты имеешь в виду? Вы пришли со звезд, ведь так?

— Да. Но моего мира больше там нет. Мой мир здесь. С тобой, — она откинула голову назад и повернула к нему лицо, запечатлев легкий поцелуй на его подбородке. — Ты — мой мир, Уркот.

Он издал трель, наклоняя голову, чтобы коснуться ртом ее губ.

— Ах, мое сердечная нить. Мой мир никогда не будет темным, пока ты в нем.

ГЛАВА 29

Хотя он знал, что они приближаются к Калдараку, Уркот не позволял себе расслабиться. До тех пор, пока не показались извилистые ступени, которые вели вокруг массивного ствола дерева вверх, в город. Этого зрелища было достаточно, чтобы Келли облегченно вздохнула и чтобы ускорить шаг Уркота, несмотря на его непреодолимую усталость. В лучшем случае его сон был прерывистым: каждый звук, доносившийся из джунглей, казался ему звуками странников духа, жаждущих мести.

Но Уркот и Келли теперь были в безопасности.

Келли, которая сидела верхом на его задней части, обхватив руками его живот, прижалась лбом к его спине.

— Мы дома.

Он погладил ее правую ногу нижней рукой, сжимая колено. Жар, исходящий от ее кожи, был намного сильнее обычного.

Она назвала это лихорадкой, результатом того, что ее тело боролось с болезнью,