Надеюсь, это письмо найдет тебя в аду - Маккензи Рид

Я оборачиваюсь, чтобы увидеть, что так его испугало.

— Что…

— Нет! — Его голос звучит резко, а руки толкают меня обратно к колонне, прижимая спиной к холодному камню. — Мы не можем снять маски — пока нельзя. Это выдаст наши лица гончим. Мы не можем покинуть этот зал, пока он не появится. Всё это ведет к выходу дьявола.

Конечно же. Я должна была догадаться, если бы… если бы не была настолько дезориентирована, что временно забыла, зачем мы здесь. Я прислоняюсь к колонне, и ко мне возвращается ясное понимание. Завеса. Мы здесь ради Завесы. Как я могла это забыть? Как долго мы целовались? Что вообще, черт возьми, произошло?

— Затмение, — говорит Люк, словно читая проносящиеся в моей голове вопросы. Его собственный разум выглядит безумным, крутящимся, как колесо хомячка. — Эмоции достигают пика по мере приближения к суперлунию супер-голубой крови. В сочетании с музыкой все, кроме наших самых глубоких желаний, легко уходит на второй план. Я думал, что буду к этому устойчив, чтобы не сбиваться с курса, но… — он тяжело и зло выдыхает. — Очевидно, нет. Прости.

Я не понимаю, за что именно он извиняется, пока не замечаю, насколько красными стали его губы. Алые, как кровь. Я облизываю губы и чувствую металлический, солоноватый привкус. У моей искусанной нижней губы просто не было шансов.

— Что нам делать? — спрашиваю я, всё еще чувствуя легкое головокружение. — Маски…

— Нам нужно разделиться.

Он ведь только что этого не сказал.

— Даже не думай.

Он качает головой.

— Это рассеет наш запах и даст нам лучший шанс сбить гончих со следу.

Я отталкиваюсь от колонны и тычу пальцем ему в грудь.

— Я не…

Меня прерывают его губы, впивающиеся в мои. Все мысли улетучиваются, словно шарик мороженого, тающий на рожке под палящим солнцем. Мы снова одни, наши рты жадно двигаются в унисон, а его пальцы сжимают мою челюсть, пробуждая внутри дикое желание.

Это прощальный поцелуй, и я ненавижу его за это.

Ну и черт с ним — я не была готова прощаться у Белиара и не собираюсь делать этого сейчас. Я резко отстраняюсь первой, проскальзывая под заслоном его руки, так что оказываюсь позади него на краю танцпола. Он разворачивается ко мне, пытаясь притянуть обратно, но я ускользаю от его хватки.

— Я не брошу тебя, — бросаю я, наполняя слова твердостью. — Мы в этом вместе до…

Конец фразы тонет в дикой симфонии, когда мой взгляд цепляется за портрет, висящий на стене за его спиной. Он последний в ряду множества массивных масляных полотен. Позолоченные рамы обрамляют суровые лица мужчин в строгих черных костюмах. Их темные взгляды бездонны и холодны, от них исходит аура подавляющей власти. Черные короны из зазубренного стекла на их головах не оставляют сомнений в том, кто они такие.

Дьяволы. Все до единого.

— Бри, почти полночь. Маска…

— Ты же говорил, что твой брат — близнец не однояйцевый? — спрашиваю я, обходя Люка, чтобы подойти к портрету. Я останавливаюсь перед ним, глядя снизу вверх на знакомое лицо.

— Да, так и есть.

Голос Люка звучит подавленно. Я поворачиваюсь к нему лицом и тут же жалею об этом. Его маска словно исчезла. Его выражение лица выдает каждую унцию вины, пока он сглатывает, судорожно отыскивая слова — ложь, которой больше нет. Кажется, колодец иссяк.

— Я всё тебе расскажу, только не здесь, — наконец обещает он.

— Как забавно. — Я даже не смеюсь, когда последний кусочек пазла встает на свое место. — А я-то думала, мы уже рассказали друг другу всё. Ты показываешь мне свое, я тебе — свое, верно? Мы же обещали это вчера.

Я знаю, что уже почти полночь, что дьявол появится с минуты на минуту, создавая идеальную возможность ускользнуть. Но внезапно я перестаю понимать, от какого именно дьявола мне следует бежать — от того, что приближается, или от того, что стоит прямо передо мной.

Тридцать

Люк смотрит на меня, и я смотрю на Люка. На того, что из плоти и крови, а не на того, что на портрете.

Но на портрете — именно он. Розовый, стянутый шрам поперек горла картины точно совпадает с белым шрамом, который красуется у него сейчас, доказывая это. Но на этом сходства заканчиваются.

Потому что Люк на портрете — холодный. Его глаза черны, и в них нет ни следа тех теплых, карих радужек, к которым я так привыкла за последние пару дней. Корона на его голове сидит чуть набок, добавляя ему безразличный, безжалостный вид. Всё в нем кажется более четким: челюсть резче, взгляд суровее. Даже насмешливый изгиб губ намекает на напыщенную ухмылку, которую мне еще только предстоит увидеть.

Хотя нет — я ее видела. На фотографии его с братом, приколотой к абажуру. Я думала, что его улыбка была озорной, но теперь я понимаю ее истинную суть — дьявольскую. Это та же самая ухмылка, с которой он сегодня утром смотрел на меня снизу вверх, зажатый между моих бедер.

— Бри, нам нужно идти. Я обещаю, что расскажу тебе всю правду и ничего кроме правды, но мы должны уйти прямо сейчас.

Я знаю, что он прав. Это слышно по тому, как музыка стала быстрее, чем когда-либо. Огни тускнеют, а рев толпы поднимается до такой громкости, что слышать его становится почти невозможно. Он тянется ко мне, а я делаю шаг назад, сталкиваясь спинами с танцующими. Они чуть не сбивают меня с ног, но я ловлю равновесие и ухожу глубже в толпу, чтобы избежать новой попытки меня удержать.

— Это был ты, — говорю я, чувствуя жгучий нажим слез в глазах. Я указываю на проклятый портрет и, что еще точнее, на гигантскую надпись «РАЗЫСКИВАЕТСЯ», выведенную стекающими белыми буквами по его груди. — Ты — причина, по которой гончие преследовали нас с самого начала. Тебя не просто изгнали. Ты был их боссом.

Впервые в жизни я могу посочувствовать этим ублюдкам-псам. Потому что прямо сейчас мне хочется прикончить его точно так же.

— Прости, — цедит он сквозь зубы, и стыд делает его слова надломленными. Но настоящее ли это? Было ли хоть что-то между нами настоящим? Или просто фокусом дьявола? — Ты имеешь полное право беситься…

— Я не бешусь, — перебиваю я, понимая, что это чистая правда. Хотелось бы, чтобы это было не так. — Мне больно.

Это раскалывает