Принцип злой любви - Алена Воронина

участь вести тяжелые беседы в тяжелых ситуациях (и это несмотря на возраст, но она же знала, что он у нее будет умный и замечательный). И вот сейчас она готова была передать мне право решать проблемы, которые для нее были психологически очень тяжелыми.

Если честно, этот взгляд на минуту зажег внутри некое ликование. Наконец-то и меня услышат! Но потом Настя расплакалась, и это самое ликование тихонечко сдулось.

— Спасибо, что рядом были, что помогли.

— Насть…

— Да, бросьте, теть Кать, хреновая я дочь! Даже приехать не смогла. Денег нет и просвета не видно.

— Сама виновата. Головой думать надо! — мама грозно посмотрела на племянницу.

А я смотрела на них обеих, и стало мне ясно, что дальше будет только хуже, мама не примирится, а Настя озлобится. А самое главное, что обе женщины, разница в возрасте которых составляла двадцать с лишним лет, выглядели одинаково. В том смысле, что маме чуть за шестьдесят, а Насте чуть за сорок. А морщинки-то такие же глубокие. На самом деле Саша выглядела бы старше, если бы не руки, тыльная сторона ладони у нее была еще гладкой, не испещрённой венами.

— Мамуль… — прозвучало, как одергивание, хотя расчет был не на это.

Меня одарили таким взглядом!

Мда… Статус Васьки утерян безвозвратно.

Я наполнила три рюмки почти до краев.

— Давайте выдохнем. Всем тяжело. И уверена, что смерть тети Насти для тебя огромное потрясение, как и для нас. И мы многого не знаем. Вполне возможно, что дела обстоят гораздо хуже, нежели ты говорила тете Насте.

Саша одним глотком осушила рюмку.

— Меня вините, тетя Кать, в ее смерти? Что же столько молчали? Зачем пустили к себе, раз такое дело?

— Там же жутко холодно и влажно, не оставлять же тебя в таких условиях? В аду и то лучше.

Сестра подняла глаза.

— Я, тетя Кать, всю жизнь в аду, привыкла уже, — усмехнулась женщина, — даже когда казалось, что все в моей жизни налаживается, на самом деле оказывалось, что дальше будет только хуже.

— А это повод мать совсем в гроб загонять? — Екатерина Валерьевна сверкнула глазами.

— Ее никто не загонял, она сама туда стремилась, — Саша закрыла глаза.

— Как ты смеешь так о Насте?! — моя родительница стукнула кулаком по столу, от чего подпрыгнули и тарелочки, и рюмочки, моя нетронутая выплеснула немного жидкости на скатерть.

— Смею, я ее дочь! И я ее любила… Ладно! Я, ей богу, приехав сюда в последний раз, хочу не оставить после себя черноты. Вы ее прекрасно создадите сами. Пойду, вещи соберу. Викуль, поможешь мне такси вызвать?

— Да, конечно. Сань, вызову, — я тяжело вздохнула и посмотрела на сестру в упор, — может теперь, когда основное недовольство выплеснулось, мы поговорим?

— О чем, Вик? Что я плохая? Я и так это знаю. Мне это снится каждую ночь. И днем перед глазами стоит.

— И откуда такой актерский талант? — презрительно усмехнулась мама.

— А я, теть Кать, у жизни многому научилась, в том числе и тому, чтобы не прогибаться под теми, кто старше и считает себя мудрее, а на самом деле ему просто повезло в жизни.

— У тебя все было! Вы сколько с мужем и покупали, и ездили! Мать мне все рассказывала!

Саша горько усмехнулась.

— А мать вам не рассказывала, как я из больниц не вылезала? Благоверный либо мне кости ломал по пьяни, либо болячки притаскивал от любовниц и проституток. Или может, рассказывала, как он орал, что ему ребенок не нужен. Витька «благодаря» ему таким стал. Сын мне не может простить, что я не бросила его отца и не дала ему нормально жить. А все почему, теть Кать? Потому что меня научили терпеть! А вы знаете, что такое терпеть, теть Кать?

Они долго сверлили друг друга взглядами, а потом… Саша, молча, встала из-за стола и скрылась в комнате.

— Вот и поговорили.

— А ты что молчишь? — взвилась мать. — Сама же видела, как она с Настей обращалась! Сама мне показывала.

— Показывала, — проговорила я тихо, вспомнив коньяк и закуску. — Но правильно ли я поступила? Она же родня все-таки.

— Родня! Такой родни мне и даром не надо.

— Деньги я верну, — Саша показалась на пороге кухни.

— Да подавись ты своими деньгами. Ты мне сестру верни! — мать прижала кулак к губам и отвернулась к окну.

Сдернув пальто с вешалки, Саша быстро сунула ноги в ботинки и, схватив сумку, выскочила на лестничную площадку.

— Мам, зачем ты так!

— Если будешь ее защищать, можешь за ней ехать!

Понеслась душа в рай!

Мама вспыльчива, и я решила последовать ее совету. К тому же на глаза мне попался телефон, притулившийся на уголочке трюмо в коридоре. Он явно маминым и папиным не был. Им телефоны я покупала, и знаю, каких они моделей и фирм. Значит, Саня забыла.

Прихватив его, я поспешила вниз, уже в лифте застегивая куртку и завязывая шнурки.

Двоюродная сестра обнаружилась у подъезда на лавочке. Она вытирала глаза рукавом пальтишка и рылась в сумке.

— Чертов телефон!

— Вот он!

— Спасибо, Викуль, — она подняла на меня заплаканные глаза и грустно улыбнулась. — Надо было на квартире остаться. Я не думала, что твоя мать настолько обозлилась.

— Тетя Настя — ее сестра родная, они вместе всю жизнь.

— Да… всю жизнь, — она тяжело вздохнула. — Слушай, я там вчера покопалась в вещах матери, нашла вещей немного тети Кати. Может, поедешь со мной, заберешь?

— Давай, конечно.

Я тоже теперь в стане врагов, раз не рядом с мамой на боевом коне, и, я не знаю почему, но мне не хотелось оставлять сестру одну. А маме надо остыть. Тем более папа написал, что будет дома через пять минут и присмотрит за супругой. Спасибо ему! Мне всегда с ним легче было общаться и понимать друг друга, чем с матерью. Я ее люблю. Но характер у нее…

Такси приехало быстро, старый жигуленок с новеньким гребешком на крыше весело покатил по припорошенным улицам, поднимая за собой легкую снежную взвесь.

В какой-то момент сестру прорвало, и многое для меня и по дороге и уже на самой квартире стало настоящим откровением.

— Ты не представляешь, что такое жить с пьющим отцом, который далеко не тихий одуванчик, а под градусом в драку лезет даже с дочерью. Ты знаешь, как проходила лично для меня эта драка? Я сидела за спинкой дивана с разбитой губой, если мать дома, потому что она, как могла, меня защищала, а если ее дома не было, так он меня мог