Безмолвные клятвы (ЛП) - Аймэ Уильямс

влажной краске. Я следила за тем, как подруга изучает центральную фигуру. Взгляд задержался слишком долго на тенях, которые я сгустила вокруг него, словно она искала что-то. Или кого-то.

Лёгкая округлость живота под запачканным краской халатом напоминала, как сильно всё изменилось за столь короткое время.

— Мы другие.

— Разве? — Елена подошла ближе, идеально ухоженный палец очертил воздух возле панели. Её дизайнерские духи — на этот раз Clive Christian, сменившие привычный Chanel, — смешались с запахом масел и скипидара. В тоне прозвучало нечто почти обвинительное, когда она добавила: — Или мы просто наконец становимся теми, кем всегда должны были быть? Кем нам позволено быть?

Лёгкий акцент на слове «позволено» заставил кожу покрыться мурашками. Как и то, как она изучала мои картины — не с привычным восхищением искусством, а с расчётом. Словно искала скрытые смыслы. Послания.

Вопрос содержал смысл, выходящий за рамки очевидного. Я изучала лицо лучшей подруги, вспоминая, как она смотрела вслед уходящему Марио. То опасное притяжение к власти, которое, кажется, течёт в крови ДеЛука.

— А кем суждено быть тебе, Эл?

— Я пока не знаю. — Улыбка Елены не коснулась глаз, хотя помада — идеальный MAC Russian Red — была безупречна. Тот же оттенок, что был на ней на моей свадьбе, теперь окрашен новым смыслом. — Но я устала быть запуганным маленьким организатором мероприятий, которого все недооценивают.

— Быть недооценённой бывает полезно. — Я отложила кисть; серебряное кольцо, подаренное Маттео, поймало свет. Не изумруды Софии — никогда они, — а что-то новое, что-то наше. — Именно так мне удалось подобраться достаточно близко, чтобы выстрелить в Марио.

— Насчёт этого... — Елена заколебалась, пальцы теребили браслет Cartier — нервный жест, знакомый мне с колледжа. — Люди судачат. О том, почему ты его не убила.

— Пусть говорят. — Я вернулась к картине, добавляя ещё один слой тени к центральной фигуре. Каждый мазок теперь казался наполненным смыслом.

— Говорят, это была слабость. Милосердие там, где должно было быть правосудие. — В голосе Елены прозвучала тень, которой я никогда раньше не слышала, — что-то, почти похожее на разочарование.

— Нет. — Голос Маттео донёсся из дверного проёма, заставив нас обеих обернуться. Он стоял там, словно сошедший с полотна эпохи Возрождения: власть и опасность, обёрнутые в мастерски сшитый костюм от Tom Ford. Бьянка была рядом, в своём тёмном блейзере и уверенной позе больше похожая на него, чем когда-либо. — Они говорят, что это была сила. Тот вид силы, который наш мир видит редко.

Он подошёл ко мне с той смертоносной грацией, от которой сердце всё ещё пропускало удар; ладонь привычно легла на живот. Тепло руки сквозь рабочий халат успокаивало, напоминало, ради чего мы сражаемся. Что построили из осколков и осторожных решений.

— Семьи полностью приняли твоё правление, — доложила Елена; теперь в ней говорила одна лишь работа, хотя взгляд задержался на моих картинах. — Проявление милосердия, за которым последовал абсолютный контроль над территорией Марио... это послало правильный сигнал.

— И какой же это сигнал? — спросила Бьянка, изучая Елену теми стально-голубыми глазами, что зеркально отражали отцовские. Она встала так, чтобы оказаться немного между подругой и нами — защитница даже сейчас, даже здесь.

— Что семья ДеЛука сильнее крови. Что выбор и верность значат больше, чем генетика или традиции. — В голосе Елены прозвучало нечто похожее на тоску, отчего у меня сжался желудок. — Что любовь не делает тебя слабым.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые от подтекста. Мы все слышали то, чего она не сказала: как пристально она следила за передвижениями Марио в Бостоне, сколько вопросов задавала о его изгнании. Как жажда власти может маскироваться под любовь.

— К слову о сигналах, — вмешалась Бьянка, переходя к изучению центральной панели. Утренний свет упал на профиль, подчеркнув, как сильно она похожа на Маттео, когда анализирует угрозу. — Энтони Калабрезе спрашивал о тебе.

Выражение лица Елены ожесточилось быстрее вспышки камеры.

— Он не в моём вкусе.

— Нет, — тихо сказала я. — Он недостаточно опасен, верно?

Её резкий взгляд подтвердил всё. Рука Маттео сжалась на моей талии — он тоже это видел. Нарастающее очарование, возможность того, что история повторится. Тот же сценарий: красота, влекомая опасностью, власть, притворяющаяся любовью.

— Семьи собираются сегодня вечером, — произнёс он, меняя тему, хотя напряжение всё ещё рябило под его сдержанным тоном. — Пора представить твою работу, piccola.

— Пора показать им новое лицо нашего мира, — с гордостью добавила Бьянка, но не сводила глаз с Елены. Девушка видела слишком много, потеряла слишком много, чтобы теперь легко доверять.

Я посмотрела на свои картины — на семью, которую изобразила выходящей из тьмы к свету. На силу, запечатлённую в каждом мазке, в каждом слое смысла.

— Не новое, — поправила я, и понимание осело в костях. — Просто наконец увиденное.

Когда мы собирались уходить, Елена задержала меня на мгновение. Что-то в выражении её лица заставило звенеть тревожные колокольчики — тот же взгляд, которым она провожала Марио.

— Говорят, Марио спрашивает о тебе. О ребёнке.

Кровь похолодела от того, как небрежно она упомянула его. От намёка на то, что она слышит вещи, которые слышать не должна.

— А откуда ты знаешь, что говорит Марио? — В моём голосе прозвучал тон, заставивший её слегка вздрогнуть.

Идеальное самообладание Елены пошатнулось лишь на секунду — достаточно, чтобы я уловила вспышку вызова. Обиды.

— Люди поговаривают, Би. Особенно когда Маттео отдаёт такие приказы, как в ту ночь.

Отсылка к тому, как Маттео выгнал её, заставила меня выпрямить спину. Она критиковала моего мужа — отца моего ребёнка, человека, который защитил нас всех.

— Он был прав, сказав то, что сказал. Марио опасен, Эл. Опаснее, чем когда-либо был Джонни.

— Конечно, — ровно ответила она, но что-то в тоне подсказывало, что она не согласна. Что, возможно, она видит опасным именно Маттео. — Семья прежде всего, верно? Разве не в это мы все должны верить?

— Нет. — Я отступила, впервые за время нашей дружбы создавая дистанцию между нами. — Любовь прежде всего. Правда прежде всего. Верность прежде всего.

Не предательство, подумала я, но промолчала. Не секреты и перешёптывания о Марио.

Я присоединилась к Маттео и Бьянке, готовясь встретиться с Семьями и продемонстрировать единство. Ладонь нашла руку мужа. Он прав, опасаясь влечения Елены. Прав, защищая нас от влияния Марио.

Моя рука скользнула туда, где росло наше дитя. Ещё слишком маленькое, чтобы заявить о своём присутствии, но уже меняющее всё. Уже учащее меня