Я с тобой не дружу - Саша Кей

клянусь, что буду любить тебя, даже когда трудно. Я клянусь, что попрошу прощения, даже если виновата ты. Я клянусь, что ты никогда не останешься без меня.

Стоит, затаив дыхание и по-совиному хлопая глазами.

Моргает, отмирает и все-таки бьет меня альбомом:

– Какая же ты сволочь! Ненавижу тебя! Ненавижу! Манипулятор хренов!

Словно плотину прорывает, и меня лавиной затапливает облегчение.

Сдалась. Кричит, ругается. Потому что сдалась.

Жданова моя.

Так всегда было и так навсегда останется. Я же не самоубийца!

Ужом извернусь, но не дам ей уйти.

Легко мне с ней не будет. Она подозрительная, недоверчивая, непрощающая, а я замарался. Но я готов рискнуть.

И от того, что у меня есть возможность бороться, кроет. Набирает обороты в груди гудящий маховик. Я хватаю Соньку за руки, и альбом падает, разлетается вокруг часть листов, но мне плевать.

Жданова осыпает меня ударами костлявых кулачков, а мне хорошо.

Будто вода в болоте, в которое я себя загнал, вдруг становится прозрачной. Ил и тина оседают на дно.

– Сонь, я тебя сейчас поцелую, – предупреждаю я неистовствующую Жданову, фиксируя ее.

И прежде чем она мне снова залимонит, впиваюсь в ее губы.

Сонька по традиции кусается, я бормочу:

– Ты чего делаешь? Соня… Я не железный…

Но она меня не слышит полностью во власти своих эмоций, и у меня сносит крышу.

Подхватив дрыгающееся тело, тащу наверх.

Кровати нет, но матрас уже привезли.

Я целую Жданову, потому что по-другому не могу.

Хочу ее, но воспаленным мозгом понимаю, что давить нельзя.

Я лишь немного, чуть-чуть… Чтобы почувствовать себя живым.

Как мы оказываемся на этом чертовом матрасе, завернутым в скрипучую пленку, я не помню. И мои руки под толстовкой сжимающие гибкое тело. И Сонины пальцы, запущенные мне в волосы. Все это срывает башню.

Я еще могу остановиться. Наверное.

Но Жданова шарит ладошками под моей майкой, и все летит в тартарары.

Наступает конец света. В глазах в прямом смысле слова темно, я как летучая мышь, ориентируюсь на звуки, на Сонины вздохи. Все, на что меня хватает, это немного подготовить ее. Сдвинув эластичные трусики, я забираюсь туда, где горячо и влажно, и мне хочется зарычать. Грудак распирает от слабых стонов, когда я проникаю внутрь.

В висках стучит. Я буквально хочу Жданову сожрать.

Круче любой порноозвучки то, как она дышит и попискивает, когда я касаюсь ее клитора. Вертится подо мной, выгибается, раскрывает бедра шире, толкается навстречу моим пальцам, покрытым ее влагой. Член вот-вот взорвется, он больно впивается в ширинку, требует погрузиться в рай по самые яйца.

– Соня, ты понимаешь, что сейчас произойдет? – хриплю я, расстегивая ремень. – Ты уже никогда от меня не откажешься.

Жданова приоткрывает мутные глаза, облизывает распухшие от моих поцелуев губы и переводит взгляд на освободившийся болт, на головке которого уже красуется капелька эякулята.

Это пиздец.

Под этим взглядом стояк почти рассылает электрические разряды. Эбонитовая палочка, блядь. Я обязательно сделаю все красиво. В следующий раз. Но сейчас я в лихорадке.

Подхватив Соню под попку, я устраиваюсь между бедер и толкаюсь внутрь.

Мой стон оглашает комнату.

И с этого момента мир окончательно сходит с ума.

Нежные тугие стенки сжимаются вокруг члена, и все, что я могу, только стремиться вглубь. Я оглушен. И не сразу врубаюсь, что моя девочка не просто стонет, она кричит, как мне и мечталось.

Острые зубки впиваются в мое плечо, а шелковые бедра двигаются в так со мной.

Я, наверное, чудовище.

Кто еще может делать с подругой детства такое?

Вколачиваться в нее как безумный, чувствуя, как набухшие складочки обхватывают каменный член. Ловить губами ее бешеный пульс на шее. Стискивать упругие ягодицы, приподнимая попку, чтобы вонзиться глубже.

Не на волевых, на каких-то других инстинктах удерживаюсь, чтобы не злить Соньку дырочку, хотя зверюга внутри сиреной воет, что надо! Я всем существом улавливаю, когда Жданова начинает сокращаться вокруг меня, и только потом забрызгиваю ей бедро. Падаю на нее.

Мы мокрые от пота. Одежда мешает. И вообще, есть тема, что не помешало бы постельное белье и прочая атрибутика.

Но я счастлив.

Быть с любимой девушкой – ничто не может это заменить.

Сонька начинает возиться подо мной, и я приподнимаюсь на локте, вглядываюсь в родное лицо.

– Прости, – в моем голосе нет сожаления, только обещание, что в следующий раз будет по-другому.

– Мама меня убьет за платье, – хрипит Жданова.

Фак. Я все еще готов продолжать. Головка, трущаяся о кожу Сони, гиперчувствительна, и я знаю, что с этим делать.

– Соня, – я начинаю стаскивать с нее толстовку, – сейчас мы пойдем в нашу ванную, потом закажем еды… – мятая кофта летит в угол, и скатываю по телу запачканное платье, – а утром заедем в химчистку…

– В нашу ванную? – переспрашивает бестолково Жданова и спохватывается, когда последняя тряпка ее покидает. Оставшиеся трусики не в счет, они умеют потесниться. – Ты что делаешь?

– Нужно скрепить клятву… – бормочу я и решаю, что самое время уделить внимание соскам-провокаторам, торчащим так заманчиво.

– Но мы уже… – вздрагивает Соня, когда мои пальцы возвращаются к заветному местечку между складочек.

– Мы теперь всегда.

Эпилог

Я стою, прижавшись ухом к двери в родительскую спальню.

Особой необходимости в том нет, ибо папа орет так, что, наверное, слышно на лестничной клетке. Мама говорит спокойнее, но, чтобы отец услышал кого-то кроме себя, ей тоже приходится повышать голос.

– Илья, ей скоро двадцать! Возьми себя в руки! – увещевает его она.

– Как я могу взять себя в руки? Это моя дочь!

– Она остается твоей дочерью. Ты что творишь, в конце концов! Ты хоть понимаешь, что из-за тебя она себя винила в твоем приступе? Тебе уже за сорок, почему ты ведешь себя как идиот?

– Я башку оторву сопляку!

Да, чаепитие с Рэмом не задалось.

Это мы сообщили папе, что собираемся съехаться. Отец с такой силой поставил чашку на блюдце, что у нее откололось донышко, и кипяток щедро залил папины брюки.

Мне и так было супер стремно заводить разговор на эту тему, а уж полученная реакция вообще меня контузила.

– Не такой уж он сопляк… тебе напомнить сколько было ординатору Жданову, когда он предлагал мне поиграть в доктора и пациентку? – насмешливо спрашивает мама.

А я зажмуриваюсь. Такая кринжатина, что хочется постучаться