И имя ей... - Екатерина Ларина

Он даже ее сначала и не заметил. Пел то, что ей спеть не осмеливался. И даже то, что все вокруг знают, про кого эти песни, не смущало. Просто не мог не петь. И знал, что насмешек не будет. Закончил и, подняв голову, встретил долгий карий взгляд. Несколько секунд, и она ушла. Сердце забилось и пальцы задрожали. Неужели?.. Но нет, ничего не изменилось. Только в следующий раз она сидела в первом ряду, а не стояла у двери. Лишила его и этой маленькой радости. Теперь признания в любви слышали лишь стены его комнаты. (Взаимностью отвечать не торопились.)

И вот опять полнолуние. Опять вино. Опять горечь и страх в ее глазах. Теперь, узнав Гри лучше, он это видел. Только не понимал, откуда взялась эта боль на дне ее зрачков. И ее кошмары, заглушаемые вином.

Бутылка. Вторая. Третья. Кажется, уже четвертая. Сегодня много.

Веселые песни. Только веселые. Пусть краснеет от смеха. Ей нельзя грустить.

— Почему ты ее больше не поешь?

— Что? — пальцы лениво перебирают струны. Вина в нем было меньше чем в баронессе.

— Тогда...В трапезной...Ты ее больше не поешь..., - подперла щеку рукой. В другой руке почти пустая бутыль. Взгляд рассредоточенный. Губы слишком красные.

Что ж... Разве можно отказать женщине?

Любовь — нежданная награда,

Она приходит ниоткуда,

И не успеть сказать: не надо!

И не спасти себя от чуда.

Ее пронзительно касанье,

Ее атака безрассудна,

Она врывается в дыханье,

Да так, что выдох сделать трудно.

А сердце — раненая птица,

К взыванью разума глухое,

Ведь одному нет смысла биться,

Ведь есть еще одно такое!

И мир меняется мгновенно,

Где все вокруг необъяснимо,

И лишь она одна — бесценна,

И лишь она одна — любима...

Здесь разговаривают взглядом,

Здесь, в пальцах, музыка влеченья,

И смысл в одном — быть с нею рядом,

И все в ней — свет, без исключенья.

Щитом от чувства не прикрыться,

Любовь срывает все забрала,

А слабость — повод ли стыдиться,

Когда любовь — всему начало?

Она — вселенское прощенье,

Ведь в жизни нет страшнее муки,

Чем от любимой отлученье,

И горький плен немой разлуки...

Тишина.

Молчит.

Не смотрит.

— Пойдем на крышу, — походка неловкая. Поймал в последний момент. Обнял. Уткнулась носом в грудь, прижалась. Сердце забилось радостно. Здравый смысл осаживает — это все вино. Но кто ж его слушать будет.

— Пойдем... - потянула за руку. Смотрит серьезно, без улыбки. Сердце выделывает в груди акробатические трюки, как фигляры на площади. Это всё вино.

Стражник ушел даже без приказа. В доме ничего ни от кого не утаишь.

Первый день из трех дней видимого полнолуния Мирь. Желто-оранжевый шар над крышами. Полнолуние голубой красавицы Эль баронессу никак не тревожило. Три дня. И все три дня Виль дежурит у покоев Гри. Приказ. Просьба. Мог бы — не уходил никогда.

Обняла уже сама. Засунула озябшие руки ему под куртку, а он прикрыл ее полами. Всё же осень.

— Виль...Я хочу тебе рассказать...Ты только не перебивай. Иначе я не смогу. Выпила сегодня побольше. У меня язык так развязывается. И страшно уже не так. Ты только послушай...

* * *

— Ев, догоняй! — фигурка в коричневом платье на лошади соловой масти вырвалась вперед и скрылась за деревьями. Светло-рыжая лошадь, коричневое платье, каштановые волосы, непокрытые положенной по этикету шляпкой, золотые и красные листья деревьев. Осень. Тогда была осень. Перевень — первый месяц осени.

Хрустальный смех, детская песенка "Я от дедушки ушел". И он, радостно улыбаясь, мчится за ней. И пять человек сопровождающих (всего пять!) тоже. И тоже улыбаются. Рядом с Гри невозможно не улыбаться.

Макс вырывается вперед, подмигивает. Что ж, пусть первый догонит беглянку. Кажется, эту гонку устроили ради него, а не ради родного брата. А Ев и не против. Махнул рукой, и Макс пришпорил коня, оставшиеся же замедлили ход.

Если бы знать всё заранее. Не отпустил бы их одних. Не отпустил бы Гризельду в лес. Вообще бы не было этой прогулки. Но прошлое — это прошлое. И не дано его никому менять. Да и менять некому.

Женский крик. Бешеная скачка. Раскинувший руки на траве молодой темноволосый человек со стрелами в шее и груди. Придавленная мертвой лошадью Гризельда. Кровь. И ее стало лишь больше.

Их было слишком много для пятерых. Наемников. Слишком профессионально действовали, слишком хорошо одеты и вооружены. Слишком. И они знали, на кого напали.

"Слишком" — была последняя мысль барона Навьева Сарноен. Он не смог пробиться к Гри.

* * *

— Это я виновата. Эти прогулки были моей идеей. Два раза в неделю. Их убили из-за меня, — Виль чувствовал, как намокла его рубашка. — А я... Меня даже не ранили. Только ногу повредила при падении.

— Как?.. — историю ему рассказывали несколько по-другому и бард удивился. Только девушка не дала ему ничего сказать. Накрыла губы теплыми пальцами.

— Не ранили. Только это не всё, — наполненные слезами глаза широко открыты. Отошла. Недалеко. Пресекла попытку её обнять. — Наемники забрали меня с собой. Все же они не слишком отличались от разбойников. Граф Нергле заплатил им за устранение всех, но они решили, что им этого мало.

Бард вспомнил о смерти графа лет шесть назад. Кажется, яд. Убийцу не нашли. Значит, ему отомстили.

— Они взяли меня с собой, но отъехали не очень далеко. Самонадеянны были. Нашим потребовались всего сутки, чтобы найти их. Спасибо Хенрику, — Гри говорила отрывисто, сквозь сжатые зубы, повернувшись к нему спиной, а у Виля всё внутри похолодело от страшной догадки. — И все эти сутки...

— Не надо, — он шагнул к ней, но она упрямо мотнула головой.

— Все эти сутки они... насиловали меня, — с трудом выдавила девушки. — Все. Их было больше десятка. Я кричала, но их это только забавляло. А потом уже кричать не могла. И хорошо, что большую часть не помню. Только луну. Мне было шестнадцать. И никогда до этого...

— Не надо, — и, несмотря на сопротивление, обнял ее. Как будто мог защитить её от прошлого. А она плакала. Захлебывалась рыданиями. И цеплялась за него, как будто он был самым родным в этом мире.

В покои к баронессе он нес ее на руках. Как не расшибся на лестнице. Но для нее он бы и крылья отрастил, лишь бы ей было хорошо. Хотя какое "хорошо" может быть