Твой нож, моё сердце - К. М. Моронова

Должно быть, я проспала долго.

Кэмерон задумчиво гудит, звук нечто среднее между рыком и выдохом. Он глубокий и притягивает мой взгляд к его татуированному горлу, где море черных туманных деревьев опоясывает всю его шею. Он — то, как я представляю себе хаос, и я никогда не представляла никого таким, кроме самой себя.

Мама всегда ненавидела, что я ношу растрепанные, свободные косы. Ей также не нравилось, что вся моя одежда была черной. «Ты выглядишь как убийца», — постоянно говорила она мне, но я ей и была. Она это знала. Даже если она ненавидела семейное ремесло, она позволяла его. «Хаос» — называла она меня, когда я уходила из дома с длинными розовыми косами, в своих армейских ботинках и жилете. Шла убивать очередную помеченную Грегом цель.

Я — отражение того, что вижу перед собой — нечто порочное и несправедливо поврежденное. Хаос. Я с нежностью думаю об этом слове, забавляясь озорством в его глазах.

— Я буду стараться изо всех сил оставить тебя на потом. Боюсь, это обещание. Я не совсем контролирую, когда убью тебя, но это неизбежно, — констатирует он, прежде чем отпустить меня и перевернуться на спину, устремив взгляд на высокий потолок.

— Какое жестокое обещание.

Мой голос не выражает веселья. Я не теряю момент; взбираюсь на его грудь и вдавливаю большие пальцы в основание его шеи. Мои волосы рассыпаются по плечам и падают на его ключицу. Он что, развязал мои косы? Эта мысль посылает дрожь по спине. Из его горла вырывается смешок, и, к моему крайнему огорчению, он, черт возьми, улыбается.

— Ты бы оказала мне услугу, любовь, — хрипит он, коротко вдыхая, когда я добавляю давление.

Звук его напряженных слов согревает мое тело. Его кадык перекатывается под моими ладонями, когда он сглатывает, и это ощущение вызывает мурашки по моим рукам. Его член набухает под моей задницей.

Мое выражение сменяется на забавленное. Господи, ему действительно нравится мысль о смерти.

Я смотрю на его рот, кровь все еще сочится с его губ, и немного размазывается по моей руке.

Я щурю на него глаза. По его зловещей улыбке я понимаю, что он знает — я не хочу его убивать на самом деле. Это не мое любимое занятие, хотя я привыкла получать удовольствие от того, как я создаю нечто заставляющее задуматься после смерти. Оставлять полицию бегать по кругу тоже делает это несколько забавным, крошки для них, чтобы найти меня. Но не то чтобы я имела что-то против жертв. Я просто делала свою работу.

В моей памяти всплывает манильная папка, которую генерал Нолан листал в поезде, вместе с десятью людьми в мешках для тел внутри нее.

Мои пальцы ослабевают, и я выдыхаю. Все, чего я добиваюсь, — это стояк у него. Он не боится меня. Хотела бы я сказать то же самое. Я отпускаю его, встаю и подхожу к раковине, чтобы смыть его кровь с рук.

— Так мило. Твои руки не могут даже обхватить всю мою шею, — звенит он, садясь и массируя горло с пустым выражением, почти как будто он что-то ищет там.

Я закатываю глаза и вытираю руки о штаны.

Как бы это ни было неудобно, я лучше сяду у стены, чем буду где-либо рядом с ним. Он наблюдает, как я твердо усаживаюсь на другом конце комнаты.

— Можешь занять кровать. Я мало сплю.

Он встает и засовывает руки в карман худи.

— Я лучше не буду спать там, где спал ты, — огрызаюсь я, отворачиваясь от него.

— О, мы злопамятные? — парирует он, подмигивая мне.

Мои щеки горят. Он точно знает, что делает, дразня меня. Я поднимаюсь на ноги, когда он обходит камеру по направлению ко мне.

— Либо ты спишь на кровати, либо я буду донимать тебя всю ночь, — заявляет он беспечно, пожимая и опуская плечо.

Мне становится трудно поверить, что этот парень способен убить кого бы то ни было. На данном этапе мне нужно увидеть это, чтобы поверить.

— Ладно, хорошо, просто держись от меня подальше.

Я сажусь на край его кровати, и он сдерживает слово, останавливаясь на другом конце комнаты и опускаясь на пол.

Наблюдая за ним, я замечаю, что его рот все еще сильно кровоточит. Он то и дело облизывает губы и сглатывает. Я не святая, но мне не нравится мысль, что он истекает кровью так долго. Спустя несколько минут я сдаюсь и беру бумажные полотенца у раковины. Он с любопытством наблюдает, как я опускаюсь на колени между его растопыренными ногами и сажусь на пятки.

— Открой, — приказываю я.

Кэмерон поднимает бровь, но послушно открывает рот. Я быстро нахожу источник и засовываю скомканные бумажные полотенца ему в рот. Он хрипит и смотрит на меня с недоумением. Ему даже удается удерживать ладони на полу.

— Здесь есть аптечка? Тебе нужны скобы.

Он кивает, и я следую его взгляду к зеркалу над раковиной. Я нахожу коробку с припасами в шкафчике и перебираю ее, пока не нахожу несколько. Они должны подойти. Кэмерон спокойно наблюдает, как я подготавливаю похожие на когти скобы. Ясно, что он не новичок в боли.

— Больно? — спрашиваю я, медленно вытаскивая пропитанные кровью бумажные полотенца из его рта.

Он качает головой и сидит неподвижно, пока я накладываю три скобы на внутреннюю сторону его щеки. Они скрепляют рану и должны позволить ей зажить относительно быстро.

— Вот. — Я нежно провожу большим пальцем по внешней стороне его щеки. Затем я понимаю, что делаю, и убираю руку.

К моему ужасу, он заметил этот жест. Его рука поднимается к щеке, где секунду назад была моя рука. Любопытные глаза поднимаются к моим.

— Тебе не нужно было этого делать. — В его голосе нет и тени сарказма. Я удивлена, что он кажется искренне благодарным.

— Я не хотела, чтобы ты всю ночь мучился от боли, — парирую я, словно не беспокоилась о нем.

Он издает мягкий смешок и смотрит на меня.

— Ты же знаешь, что я не чувствую боли, да? Черт, он правда ничего тебе не сказал.

Мои глаза расширяются, и я разглядываю его несколько мгновений, чтобы убедиться, что он не шутит.

— Совсем? — недоверчиво спрашиваю я.

— Нет. Давление — да. Прикосновение — да. Удовольствие — особенно. Но не боль.

Мои щеки вспыхивают жаром. Игнорируй комментарий про удовольствие.