Побег к счастью - Анна Есина

Представляюсь мерзкой дамочке, с наигранным энтузиазмом жму её ладошку с ухоженными ноготками и бархатной кожей.

— Знаешь, Анюта, а я подумала, почему бы не выпить чайку с пирожными по случаю знакомства.

Она трясет передо мной пластиковым коробом из кондитерской и выглядит так невинно дружелюбно, что подмывает рявкнуть, не ем, мол, после шести и вытолкать нахалку за порог. Но вместо этого соглашаюсь травиться кипятком в сомнительной компании.

— Здорово! — хлопает Ксюша в ладоши и даже подпрыгивает на месте от щенячьего восторга. — Тогда приглашаю к нам в гости, а то у тебя полный разгром…

Дальше я перестаю слушать, камнем падают на душу её слова "к нам в гости". А что, её муженёк тоже будет лакомиться эклерами вместе с нами? Я обязана принять в этом участие!

Плюясь желчью, которая заполнила все кровеносные сосуды в моем теле, запираю квартиру и иду знакомым с юности маршрутом. Позитив, любезность и хохотушки.

Напоминаю себе, что должна держать марку перед этой подиумной дивой и не опускаться до уровня базарной бабехи, готовой таскать соперницу за волосы, и почти получается.

— Так тоскливо порой вечерами, — слышу соседку урывками.

Звук то включается, то пропадает, пока я переступаю порог злосчастных апартаментов и внутренне корчусь на углях воспоминаний.

— Андрюша, то есть муж, неделями пропадает на стройке.

Бла-бла-бла. Пускай бы его огрело ковшом экскаватора.

Квартира изменилась до неузнаваемости. Светлая, просторная, с отличным ремонтом, наверняка, даже нанимали дизайнера — она словно бы является продолжением держательницы семейного очага. Такая же нарядная, блистающая и изящная. Замысловатые картины в резных рамах. Множество светильников то тут, то там. Паркет из наборных дощечек, по которому так приятно пройтись босиком. Мебель и та навевает мысли о гармонии: вон в том кресле так и хочется утонуть после тяжёлого трудового дня, а этот диван, усыпанный маленькими подушечками, так и манит к себе, обещая успокоение.

— Красиво у вас, — помимо воли срывается с моих губ, пока мы идём через зал. — И очень много простора.

Да тут один сплошной простор, хотя на моей памяти гостевая комната была раза в два поменьше. А когда попадаем на кухню — столовую квадратов эдак на пятнадцать, ко мне приходит осознание, что это уже не одна квартира, это добрая половина этажа. И сейчас мы находимся на территории, которая некогда принадлежала бабе Тосе. Он купил её (квартиру, а не злобную старуху) и объединил со своей.

— Разве ж это простор? — Ксюша презрительно кривится и поджимает пухлые губки, давая мне почувствовать себя неотёсанной деревенщиной. — Вот через полгода Андрюша достроит наш загородный дом с бассейном и зимним садом, тогда…

Она пускается в детальное описание их идиллической жизни в новом имении, попутно накрывая на стол, а у меня челюсть сводит от притворной улыбки. Звякают чашки и блюдца. Их на столе всего две, значит, встречи лоб в лоб с моей первой любовью ожидать не приходится. С тихим шипением вскипает чайник.

И тут я замечаю это. Портретное фото на стене справа от стола. Обрамлено в ту же массивную деревянную раму с позолотой, что и прочие картины в доме. Снимок большой, не меньше метра в диагонали, и изображенные на нем люди это… да, та самая красотка Ксюша в струящемся красном платье, белокурый ангелочек Андрюша, её сынок. И — сердце заходится бешеным ритмом — Андрей Смолягин. Всё семейство запечатлено на фоне ярко пылающего камина и наряженной новогодними игрушками ели.

— А что насчёт тебя? Ты замужем?

Насильно отрываю взгляд от фотографии и фокусируюсь на собеседнице. Не вздумай реветь, приказываю себе.

— Да, и очень счастливо замужем, — напропалую вру я, не переставая мысленно отыскивать изменения в столь любимом некогда лице. — Мой Серёжа, он просто замечательный. Добрый, заботливый и так меня любит, в буквальном смысле на руках носит. Сюда совершенно не хотел отпускать одну, но обстоятельства вынудили. У него бизнес, своя страховая фирма, — в которой он аж целый страховой агент по недвижимости, но этого Ксюше не узнать от меня. — Так что ремонтом и последующей продажей квартиры пришлось заняться мне. Конечно, мы могли бы доверить это дело какому-нибудь агентству, но я захотела взяться за него лично. Надоело маяться от безделья в роли домохозяйки.

— О, тут я тебя понимаю, подруга! Четвертый год сижу в декрете, занимаюсь сыном и порой волком завыть охота. А Андрюша…

Хрюша он, этот Андрюша.

И не изменился, гад ползучий, почти. Всё та же приводящая меня в дрожь ямочка на щеке от лёгкой полуулыбки (на самом деле это едва заметный шрам, полученный в уличной драке) и те же светло-зелёные глаза — омуты, которыми я могла любоваться часами. На снимке он в тёмных брюках, спортивного кроя пиджаке и синей рубашке сидит в белом кожаном кресле, одной рукой прижимает к груди сидящего у него на коленях мальчика, другой — ласково обнимает за спину жену, что пристроилась на подлокотнике. И все улыбаются. Чёртово счастливое семейство!

Не мог раскабанеть за эти десять лет, Смолягин! Отрастил бы живот или облысел, чтобы мне не было так мучительно больно смотреть на тебя. Чтобы не накрывало с головой осознанием, ошеломительным, как и в тринадцать лет, что люблю. По-прежнему люблю до безумия, до искр из глаз. И это дрянное чувство снова никому не нужно, оно запретно и отвратительно, уродливо, потому как питать его по отношению к занятому мужчине — кощунство.

Мне надоедает этот фарс. К чему прикидываться и актерствовать? Я вернулась сюда, чтобы взглянуть ему в глаза и высказать всё, что наболело за долгие годы. Обвинить в своём теперешнем состоянии и так далее, но это более не актуально. Он женат. Счастлив. Воспитывает сына. Наслаждается умопомрачительно красивой женщиной. А мне давно следовало пойти своей дорогой, пора двигаться дальше, на сей раз без оглядки на прошлое.

Допиваю безвкусный чай, жую не менее пресное пирожное и поднимаюсь из-за стола, чтобы откланяться.

— Но в этот раз я буду настаивать, чтобы в доме появилась няня. Заниматься младенцем и воспитывать старшего сына… нет, избавьте. На роль матери-героини я не гожусь.

С этими словами Ксюша откусывает манерно малюсенький кусочек эклера, обводит язычком белоснежные зубки и, мать моя женщина, поглаживает рукой плоский живот. А я взвизгиваю, будто кипятка ливанули за шиворот:

— Так ты беременна?

Девушка в недоумении смотрит на меня, потом пожимает плечами и согласно кивает, поднося чашку к губам.

— А я о чем тебе битый час рассказываю? Тесно нам будет вчетвером в этой клетушке. Вот достроим дом, наймем няню…

Я