Моя любимая ошибка - Элизабет О’Роарк

— Ты уверена, что не забыла лекарства от эпилепсии? — спрашивает Стейси у Мэдди.

— Да, мам, — отвечает Мэдди, закатывая глаза. — В пятидесятый раз.

— Знаешь, эпилепсию можно полностью вылечить с помощью кето-диеты и техник осознанности, — сообщает Лия, подружка Джеральда. — Это гораздо лучше, чем загрязнять организм лекарствами.

Все, что она говорит, — абсолютная чушь, так что я, возможно, поторопилась с выбором того, кого я буду ненавидеть больше всего в этой походе. Мне потребуется время, чтобы определиться.

Гидеон, главный портер, подходит к нам с планшетом, и Миллер протягивает ему руку.

— Миллер Уэст, — говорит он. — Приятно познакомиться.

Я закатываю глаза. Чертов Миллер. Даже в Танзании он устраивает всю эту чушь с «парнем из народа». Он покорил всех членов моей семьи за считанные секунды, когда Марен впервые привела его домой. Я была единственной, у кого возникли подозрения. Если бы я сомневалась в нем чуть дольше, я могла бы избавить ее от боли.

Я машу рукой.

— Я Кит Фишер.

Он переводит взгляд между нами.

— А, Нью-Йорк. Вы приехали вместе?

Конечно, ему интересно. Потому что какова вероятность того, что два человека из Верхнего Вест-Сайда решат совершить восхождение на Килиманджаро одновременно и в рамках одного тура?

— Нет, — говорим мы в унисон, с одинаковой горячностью.

Улыбка Гидеона меркнет, затем вновь обретает силу. Он жестом показывает на открытую дверь автобуса.

— Ладно, тогда отправляемся. К концу подъема вы станете друзьями.

В сложившихся обстоятельствах это звучит, скорее как угроза, чем как обещание.

Когда все проходят регистрацию, Гидеон встает на первую ступеньку автобуса, чтобы привлечь наше внимание.

— Мы готовы? — кричит он, в его голосе смешались энтузиазм и команда. Он достаточно любезен, но еще он говорит нам, что нам лучше сесть в этот чертов автобус и радоваться, что он есть.

Мне это нравится. Это значит, что он может сказать Миллеру и Джеральду, чтобы они держали язык за зубами.

Еще через несколько минут мы отправляемся в путь по длинной грунтовой дороге, по обеим сторонам которой идут люди — в основном женщины, несущие корзины, в платьях, которые я ожидала бы увидеть в пасхальное воскресенье примерно в 1980 году: розовые, желтые, светло-зеленые. Высокая трава вскоре превращается в искривленные деревья и пальмовые кусты, создавая навес, который погружает нас в тень, становящуюся все более густой. К тому времени, когда мы подъезжаем к воротам Лемошо, заполненным людьми и автобусами, мы оказываемся в тропическом лесу.

— Посмотри, там обезьяна! — визжит Стейси, сжимая руку сына и указывая на крышу открытого навеса, под которым Гидеон велел нам подождать, пока взвесят наши сумки.

— Мам, — говорит он, поднимая бровь и улыбаясь мне поверх ее головы, — вся крыша кишит обезьянами. Ты же не планируешь делать это всю поездку?

Я лезу в рюкзак за телефоном, и Джеральд тут же оказывается рядом со мной с очередным непрошеным советом.

— Держи свои конфеты закрытыми, детка, — предупреждает он, кивая на обезьян, бегающих по ветвям деревьев и навесу. — Они их украдут.

— Я не брала с собой конфеты, — ледяным тоном отвечаю я.

И не называй меня деткой.

— О-о-о, ошибка новичка, — говорит он, подмигивая. — Не волнуйся. Может быть, я смогу тебе помочь.

Миллер подходит ко мне и кладет руку на плечо собственническим жестом.

— Я уверен, что с ней все будет в порядке, — говорит он. Как бы мне ни хотелось сбросить его руку, я не делаю этого, потому что Джеральд тоже заметил этот жест и направился в сторону Мэдди.

— Уф. Теперь он решил приударить за двадцатидвухлетней девушкой.

— Ее отец рядом, — говорит Миллер, опуская руку. — Сомневаюсь, что у него что-то получится.

— Кстати, об отцах, — говорю я, отступая в сторону, чтобы встретиться с ним взглядом, — как получилось, что у тебя оказалась контактная информация моего отца?

Помимо того, что Миллер давно стал смертельным врагом моей семьи, он еще и как бы выпал из обоймы нью-йоркского общества. Я полагала, что в конце концов он присоединится к West, Keyes and Greenberg, мощной юридической фирме, которую основал его дед, но этого не произошло, и, если не считать случайных появлений на свадьбах, в остальном он исчез.

Миллер приподнимает одну идеальную бровь.

— У тебя сложилось впечатление, что, если я не посещаю еженедельные манхэттенские вечера по сбору средств, я не смогу получить чей-то номер телефона, если он мне понадобится?

— Ну, наверное, я должна была догадаться, раз у тебя хватило связей, чтобы выяснить, что я вообще сюда приеду.

Его ноздри раздуваются.

— И что это должно означать?

Я раздраженно фыркаю.

— Не может быть, чтобы ты случайно решил совершить восхождение на гору Килиманджаро одновременно со мной, в одной группе и по тому же маршруту. Кто-то должен был сказать тебе, и ты решил тоже сделать это по причинам, которые пока неясны, но, вероятно, связаны с тем, чтобы сорвать мой подъем.

Он смеется.

— Твоя самонадеянность не перестает меня удивлять, Котенок. Неужели ты действительно веришь, что ты — женщина, которую я едва знал десять лет назад, настолько важна для меня, плохо это или хорошо, что я пролечу семь тысяч миль и буду неделю карабкаться в гору?

Полагаю, он прав.

— Не называй меня Котенком. Думаю, мне довольно легко представить, что у тебя полно свободного времени и ты бесконечно мелочен. В конце концов, у меня достаточно доказательств последнего.

— То, что я расстался с твоей сестрой, не делает меня мелочным, — отвечает он, отворачиваясь. — И, если кто-то здесь кого-то преследует, то это ты преследуешь меня.

Он уходит прежде, чем я успеваю сформулировать ответ, не то чтобы он у меня был. Потому что, несмотря на то, что это безумное предположение, я не только не хочу быть здесь, но и явно не имею никакого отношения к бронированию этого восхождения, мне кажется, что меня поймали на чем-то, хотя я не совсем понимаю, на чем.

Вскоре Гидеон подзывает нашу группу к воротам, которые представляют собой настоящую деревянную арку, достаточно высокую, чтобы под ней мог проехать грузовик.

Портеры, собравшись вместе и сложив сумки на землю перед собой, начинают что-то петь для нас на суахили. Единственные слова, которые я могу разобрать, — это «Килиманджаро» и «хакуна матата»,