Узоры прошлого - Наташа Айверс

Когда ложка в его руке наконец остановилась, Савелий шумно выдохнул, отставил миску и — не дожидаясь ни слова, ни разрешения — соскользнул с лавки. Взял свою деревянную миску, ложку и понёс к печи. Остановился у полки рядом, поставил посуду аккуратно — видно, знал, где ей место. Там уже стояли две кружки и опрокинутый ковшик. Он повернулся обратно, бросив взгляд на бабку — та кивнула едва заметно, одобряя.

Я проследила за ним глазами и только теперь заметила: у печки, в углу, стояла деревянная кадка, накрытая крышкой. Видимо, там потом будут мыть посуду. А пока — просто ставят рядом.

— Слава Тебе, Боже, — пробормотал он тихо, перекрестившись.

Потом вернулся на своё место, вытер рот рукавом, сел рядом, поелозил по лавке, двигаясь ближе ко мне, и в конце концов прижался к моей левой руке. Притих, не глядя. Я машинально подняла руку. Он вжал голову в плечи, но не отодвинулся.

Я обхватила его за узкое, острое плечико, осторожно прижала к себе и ладонью провела по взъерошенным тёмным волосам.

Он не шелохнулся. Только глубоко вздохнул и прижался ко мне ещё плотнее.

Так я и ела одной рукой, бережно придерживая Савелия другой. Только спустя пару мгновений до меня дошло, что что-то тут не так. Слышно было только мою ложку — ровный, монотонный стук по краям деревянной миски.

Я замерла, подняв голову. Все трое — Тимофей, Марья и даже Аксинья — сидели неподвижно и смотрели прямо на меня. Точнее, на нас. Но стоило мне поднять на них взгляд — тут же дружно заскребли ложками, будто только и делали, что ели всё это время. Каждый уткнулся в свою миску, не поднимая глаз.

Я едва сдержала улыбку. Савелий тем временем всё так же сидел, прижавшись ко мне, тихий, тёплый и доверчивый.

Закончили есть мы почти одновременно.

— Тимофей, самовар поставь, — бросила Аксинья через плечо, поднимаясь с лавки.

— Сейчас, — быстро кивнул Тимофей и юркнул к двери.

В сенях глухо грохнуло, а потом он вернулся, неся пузатый медный самовар с латунными ободками. Я не сводила с него глаз, пока он поставил его на низенький столик у печи, принёс чугунок с водой, налил воду внутрь, засыпал в жаровню уголь, добавил щепок и чиркнул огнивом. Вскоре в трубе зашипело, потянулся лёгкий дымок.

Я отставила миску и уже поднялась, чтобы отнести посуду, как вдруг хлопнула дверь. И в кухню быстро, почти стремительно вошёл молодой человек.

Высокий, худощавый, в тёмной телогрейке и слегка потёртых сапогах, он шагнул внутрь и прикрыл за собой дверь. Щёки красные от мороза, волосы взъерошены, взгляд внимательный — чуть насупленный, настороженный. Лицо резкое, смугловатое, почти взрослое, но в то же время ещё юношеские. Чёрные брови, прямой нос, чуть ввалившиеся щёки, как у тех, кто растёт быстро и много работает. Он молча окинул нас взглядом. На вид — лет восемнадцать, может чуть меньше.

— Здорово, — бросил он негромко, кивая, — я дома.

Младшие вскочили первыми.

— Брааат! — Савелий кинулся к нему и повис у него на руке.

— Ты пришёл! — выдохнул Тимофей и, подбежав, тоже приобнял его.

А я… я застыла посреди кухни, не двигаясь, с пустой миской в руках. Брат? Значит, у меня — четверо детей. И старшему… восемнадцать? У меня взрослый сын?! Голова шла кругом.

Юноша чуть улыбнулся братьям, кивнул сестре, потом посмотрел на меня, быстро и внимательно. В его взгляде промелькнуло что-то вроде тревоги. Он не обнял братьев, только похлопал по плечу, коротко, по-мужски. И всё это время краем глаза следил за мной.

Видимо так и не поняв что происходит, недоуменно обернулся к бабке. Та не подошла, только скосила глаза:

— А чего, блажь у нас, стало быть, — буркнула она, косясь в мою сторону. — Екатерина Ивановна нынче на кухне изволят отобедать… да ещё и кашу-то твою, Ванюша, слопали.

Я покраснела. Кто ж знал, что та каша, выходит, была для него. Поднялась резко, взяла свою миску и ложку и, проходя мимо вредной старухи, чуть склонившись, процедила сквозь зубы:

— Могли бы и сказать, что каша была для Вани.

— А я, и сказала, — ворчливо прошептала та в ответ, — Да вы ж всё по-своему, Екатерина Ивановна, делаете. Куда уж вам старуху слушать…

Мальчишки тем временем поволокли брата к умывальнику. В сенях за стенкой зазвучали оживлённые голоса, перебивая друг друга:

— Вань, ты шею мой! Шею, говорю!

— И рукава закатай, во!

— И щеки не забудь! Вон на лбу у тебя грязюка какая!

Иван посмеивался вполголоса, чуть смущённо. Потом раздалось фырканье, плеск воды и приглушённое сопение.

Через пару минут он вернулся, остановился на пороге, будто набираясь решимости.

— Маменька… — произнёс он негромко.

И, чуть помедлив, добавил:

— Папенька изволили остаться нынче на ночь на пивоварне. Сказали, чтобы не ждали.

Я посмотрела на него — было видно, как он напрягся всем телом. Я кивнула.

— Садись, поешь.

И сама удивилась, как спокойно это прозвучало. Если он думал, что меня этим расстроит — то ошибался. С меня и без того сегодня хватило: четверо детей, сварливая старуха, чужой дом… и Бог знает какой век. Так что, то, что муж не пришёл домой, было скорее благом — знакомиться ещё и с ним сил уже не оставалось. Хоть одна отсрочка в этом безумном водовороте чужой жизни.

Я вернулась к печи, взяла пирог — тёплый, пахнущий сдобой и мясом, с румяной, чуть треснувшей корочкой, из-под которой едва сочился сок, — и поставила его перед Иваном.

На другом конце стола Аксинья осела на лавку, будто ноги сами подогнулись. Рот её остался приоткрыт, глаза округлились. Она даже перекрестилась мелко, незаметно, как от дурного знамения, и пробормотала еле слышно:

— Так ведь... это ж из мясной лавки... Его ж никому не дозволено...

Иван молча достал из-за пояса складной нож с потемневшей деревянной ручкой и положил на стол рядом с пирогом. Вилок я не видела — чем тут едят пироги, понятия не имела, но надеялась, что он разберётся.

Обернувшись к застывшим детям, я улыбнулась:

— Марья. Мальчики. А ну-ка — умываться. Живо.

Глава 6

Мальчики умывались с удовольствием — Савелий фыркал и брызгался, Тимофей сосредоточенно возился с мылом и помогал брату, как взрослый. Я стояла рядом, едва сдерживая улыбку: