Одержимый - Ава Торн

Иоганн Георг II Фукс фон Дорнхайм сидел в дальнем конце длинного стола из красного дерева. Сам Ватикан — вершина божественного правления — посвятил его одновременно в принцы и епископы. Этот титул означал, что он был в первую очередь Епископом, его преданность всегда принадлежала Богу и Церкви превыше всего остального. За то недолгое время, что я находился здесь, в Бамберге, я часто задавался вопросом, был ли он в своем стремлении к власти предан кому-либо, кроме самого себя.

Его золотые шелковые одежды струились вокруг него так, что это напомнило мне о царе Мидасе. Вполне уместно, ибо его прикосновение было таким же проклятием для его народа — народа, который он должен был защищать, вести к свету Господнему. Его лицо обрюзгло от вина и еды, которых так не хватало многим после более чем десятилетней войны. Когда он улыбнулся при моем появлении, это напомнило мне маски шутов, которые я видел над театральной сценой, насмешливые и веселые.

— Отец Генрих, — сказал он, не предложив мне сесть. — До меня дошли слухи, что вы сомневаетесь в правомерности моих судов.

— Ваша светлость, — осторожно начал я, — я бы никогда не усомнился в вашем божественном суде. Но я пришел просить о милосердии. Люди в ужасе. Вчера забрали еще трех женщин. Одна из них только что родила. Ее младенец плачет на улице, прося молока.

— Младенцу повезло, — ответил Епископ, разглядывая кольца, слишком туго сидевшие на его опухших пальцах. — Лучше умереть с голоду, чем сосать ведьмино вымя.

Мои руки сжались за спиной.

— Эти женщины не ведьмы. Они матери, дочери, христианки, которые…

— Которые были названы многочисленными свидетелями в ходе праведного допроса. — Его бледные глаза остановились на мне. — Вы хотите сказать, что показания, добытые в Друденхаусе, ложны, святой отец?

Ловушка была очевидна. Ответить утвердительно означало бы подтвердить эти слухи о моих сомнениях в авторитете Епископа, возможно, даже навлечь на себя расследование. Но крики осужденных эхом отдавались в моих снах, смешиваясь с молитвами, которые падали на глухие уши. Как я мог не попытаться воззвать к его разуму?

— Я хочу сказать, — медленно произнес я, — что Христос проповедовал прощение. Что, возможно, исповедь и покаяние послужили бы лучше, чем пламя.

Епископ встал, его рост казался крошечным по сравнению с моим. — Христос также сказал: ворожеи не оставляй в живых. Зло нужно выжигать на корню, отец Генрих, чтобы оно не заразило весь сад.

— Это был Моисей, Ваша светлость, а не Христос. А перевод…

— Не смейте читать мне лекции о Священном Писании. — Его голос заледенел. — Вы здесь два года. Вы не видели того, что видел я до начала судов. Гибель урожая. Рождение уродливых детей. Рука дьявола была очевидна.

— Война… — Я шагнул вперед, прежде чем смог себя остановить. — Война приносит голод, болезни — это не колдовство, а солдаты, крадущие зерно, поля, сожженные армиями…

— Довольно. — Он вернулся к своему столу, отмахнувшись от меня. — Позаботьтесь о своей пастве, отец Генрих. Утешьте их в их последние часы, если вам угодно. Но не ставьте под сомнение Божье дело, которое вершится моими руками.

Я сухо поклонился и вышел, мои шаги гулко отдавались в огромном нефе. Божье дело. Я прошел мимо фрески Страшного суда — Христос отделяет овец от козлищ — и задался вопросом, когда мы решили, что знаем лучше Всевышнего, кто на какой стороне должен стоять.

Дорога обратно к моей часовне слилась в пелену лиц — прихожане, которые крестились при виде меня, которые хватались за мою сутану, умоляя помолиться за их голодающие семьи или осужденных близких. Фрау Майер сунула мне в руки половину буханки хлеба, плату за последние обряды, которые я провел для ее сестры. Хлеб был черствым и плоским. Я все равно его взял. Эти люди отдавали то, что имели, даже когда у них ничего не было.

К тому времени, как я добрался до часовни, моя душа была словно оголенный нерв. Мне было поручено служить этим людям, направлять их, как пастух направляет свое стадо. Но как я мог это делать, если не мог направить даже самого себя? Я рухнул на пол перед алтарем, мое колено запротестовало против холодного камня, и попытался найти Бога в тишине.

Я был Божьим человеком. Святым человеком. Я знал это. Я посвятил свою жизнь Церкви в возрасте девятнадцати лет. То была особенно дождливая осень, и моя семья потеряла большую часть урожая яблок. Но я нашел одно на дереве, еще твердое. Я жадно съел его, отчаянно желая чего-нибудь сладкого после нескольких недель жидкой ячменной похлебки.

Через несколько часов началась лихорадка. Я корчился на земле, уверенный, что умираю — это было мое наказание за то, что я забрал те жалкие остатки. Яблоко оказалось гнилым внутри. Я должен был догадаться по тому, как легко оно оторвалось от ветки.

В бреду я увидел ангела. Не нежное создание с церковных картин, а нечто ужасное и прекрасное, со слишком большим количеством глаз и крыльями, на которые было больно смотреть. Он заговорил без слов, вливая смысл прямо в мой пылающий череп.

Твоя семья копит еду, пока соседи голодают. Ты берешь последнее яблоко, пока дети плачут, прося хлеба. Этому ли учил Христос?

Я пытался протестовать — мы тоже были бедны, у нас было так мало — но присутствие ангела выжгло все мои оправдания.

Отдай то, что имеешь. Служи тем, у кого меньше. Или тебя поглотит гниль, которая уже растет в твоем сердце, как она росла в том яблоке.

Когда лихорадка спала, я стал другим. Я убедил семью поделиться остатками наших запасов, бесплатно работал на полях соседей, пока мои руки не начали кровоточить. Я поступил в семинарию, чтобы служить другим, а не себе. Ужасное милосердие того ангела спасло меня от того, чтобы стать еще одним жадным, отчаявшимся человеком, цепляющимся за выживание, пока другие тонут.

Я был святым человеком — до тех пор, пока не увидел ее.

Катарину.

Даже здесь, в этом священном месте, она преследовала меня. То, как утренний свет играл в ее золотистых волосах во время нашего урока. Трепетание ее пульса под моим большим пальцем, когда я осмелился коснуться ее запястья. То, как ее губы произносили латинские слова, превращая нечто святое в то, что мой разум извращал в нечто непристойное.

— Прости меня, — прошептал я распятию над алтарем, но я не знал, за что прошу прощения. За то, что желал ее? За то, что учил ее, лишь бы иметь повод сидеть