Мама по контракту для папы строгого режима - Алекс Скай

— Наверх, — сказала она наконец.

Ася нехотя отпустила меня.

— Ты потом придёшь?

— Приду.

— В комнату?

— Да.

— И мы поговорим?

— Да.

— И не как взрослые?

— Постараюсь говорить как человек.

Ася кивнула, но всё равно посмотрела на Романа.

— Папа, а ты не будешь заставлять Веру быть мамой?

Роман присел перед дочерью.

Редко.

Неуклюже.

Так, будто это движение он ещё не до конца освоил, но уже понимал, что оно важно.

— Нет, — сказал он. — Не буду.

— Даже если тебе страшно?

Он помолчал.

— Даже если мне страшно.

Ася удовлетворённо приложила Семёна к его плечу.

— Тогда Семён тебе доверяет.

— Спасибо, — сказал Роман очень серьёзно.

— Но он будет проверять.

— Это ожидаемо.

Марк развернулся и пошёл к лестнице первым.

— Пойдём, Ася. Пока папа не начал подписывать доверие в трёх экземплярах.

— А доверие можно подписать? — спросила Ася, догоняя его.

— У папы — можно всё подписать.

— А смех?

— Вера пока не разрешает.

Я проводила их взглядом.

Когда дети скрылись наверху вместе с Ингой Павловной, коридор снова стал слишком большим. Только теперь в нём остались не тайны, а последствия. Они всегда тяжелее.

Роман выпрямился.

— Спасибо.

Я повернулась к нему.

— За что именно? За то, что я не устроила вам семейный суд прямо на ковре?

— За то, что не соврали.

— Детям?

— Всем нам.

Вот так у него иногда получалось.

Сначала он мог довести меня до состояния, в котором хотелось выйти в сад и спорить с деревьями, лишь бы не с ним. А потом произносил короткую фразу, и я снова вспоминала, почему всё ещё стою в этом доме.

— Роман, — сказала я, — нам нужно поговорить. Очень неприятно, очень подробно и без ваших любимых формулировок “я всё предусмотрел”.

— Я не всё предусмотрел.

— Уже прогресс.

— Но многое.

— Роман.

— Понял.

Мы вернулись в кабинет.

И я сразу ощутила, как меняется атмосфера. В коридоре мы были людьми, застигнутыми детским вопросом. В кабинете снова появились стол, документы, конверт, экран, папки и эта опасная иллюзия, что жизнь можно упорядочить, если подобрать достаточно плотную бумагу.

Я не села.

Роман заметил.

— Вы собираетесь говорить стоя?

— Да. Так меньше шансов, что меня случайно оформят приложением к договору.

— Вера.

— Нет, теперь слушаете вы.

Он молча закрыл папку.

Это было настолько разумно с его стороны, что я на секунду сбилась.

— Хорошо, — сказала я. — Начнём с главного. Я не буду декорацией.

— Я не предлагаю вам быть декорацией.

— Предлагаете. Просто называете это иначе. Публичный статус, семейная стабильность, линия защиты, рекомендации юристов. Всё это звучит так, будто меня нужно поставить рядом с вами в правильном платье, дать детям в руки рисунки, а дому — приличную историю для чужих глаз.

— Это не так.

— Тогда докажите.

Он сел на край стола, что было настолько не по-романовски, что я почти отвлеклась. Роман Ветров на краю стола выглядел как человек, который нарушил собственный внутренний регламент и пока сам не понял, будет ли за это наказание.

— Говорите, — сказал он.

— Первое. Никаких постановочных семейных сцен в доме. Ни для фото, ни для гостей, ни для ваших юристов, ни для людей, которые считают, что чужие дети — удобный аргумент.

— Согласен.

Я моргнула.

— Так быстро?

— Вы правы.

— Не делайте так.

— Как?

— Не соглашайтесь сразу. Я теряю темп.

В его взгляде мелькнуло что-то живое.

— Записать это как второе условие?

— Не смейте.

Он взял чистый лист и ручку.

— Я всё равно запишу. Чтобы не пропустить.

— Роман, это не деловое совещание.

— Для меня так проще не ошибиться.

Я уже открыла рот, чтобы возразить, но закрыла.

Потому что в этом был весь он.

Не романтический герой, который внезапно научился чувствовать правильно. Не идеальный мужчина, который просто берёт за руку и говорит: “Доверься мне”. Нет. Роман Ветров сидел на краю стола и записывал мои условия, потому что боялся снова превратить меня в часть своего решения.

Может быть, это и было его “я стараюсь”.

Кривое.

Сухое.

С ручкой в руке.

— Ладно, — сказала я. — Записывайте. Но без заголовка “Список требований Соколовой”.

— А как?

— “Как не разрушить всё окончательно”.

Он записал.

Я уставилась на лист.

— Вы серьёзно?

— Да.

— Вы сейчас поставили официальный заголовок “Как не разрушить всё окончательно”?

— Вы же сказали.

— Роман, иногда мои слова не надо протоколировать.

— Тогда уточняйте заранее.

И вот тут я не выдержала.

Улыбнулась.

Очень не вовремя.

Он тоже почти улыбнулся, но быстро спрятал это в уголке губ. Прежний Роман, наверное, вообще сделал бы вид, что юмор в кабинете запрещён. Этот хотя бы пытался не выглядеть человеком, которого застали за незаконным человечностью.

— Второе, — продолжила я. — Никаких фальшивых обещаний детям. Особенно Асе. Она уже услышала слово “мама”. Мы больше не имеем права играть в полуправду.

— Согласен.

— Третье. Марку нельзя говорить “ты всё поймёшь, когда вырастешь”. Он уже понимает слишком много. Если он задаёт вопрос, мы отвечаем по возрасту, но честно.

Роман записал медленнее.

— Сложно, — сказал он.

— Да.

— Он будет задавать вопросы, на которые я сам не знаю ответа.

— Тогда так и говорите.

— “Я не знаю”?

— Да.

— Это плохая позиция для отца.

— Это честная позиция для человека.

Он посмотрел на лист, потом на меня.

— Хорошо.

— Четвёртое. Не покупайте моё согласие.

Его рука остановилась.

— Я не собирался.

— Собирались. Не специально. У вас это просто встроенная функция.

— Вера.

— Нет, правда. Вы начинаете перечислять защиту, выплаты, условия, свободу, независимость. И всё вроде правильно. Но в какой-то момент я перестаю быть женщиной, которой делают невозможное предложение, и становлюсь проектом с бюджетом.

Он отложил ручку.

— Я хотел, чтобы вы не чувствовали себя уязвимой.

— А я почувствовала себя оцениваемой.

— Это не было моей целью.

— Я знаю. Но получилось так.

Роман встал.

Медленно, как будто ему нужно было удержать внутри сразу несколько ответов и выбрать тот, который не ранит ещё сильнее.

— Тогда сформулирую иначе, — сказал он.