Чертовски неправильный мужчина - С. Р. Джейн

И боль остается с тобой. Навсегда.

Глубоко вдохнув, я поднялась на ноги, опершись на край койки, и потянулась. Движения выходили медленными, осторожными, каждое давалось с трудом.

Нога протестовала при малейшем шаге, острая боль простреливала от лодыжки до бедра. Я мысленно выругалась. Вчера после танцев мне не удалось приложить лед, хотя это было необходимо. Иногда, если занятия затягивались, а уборку завершить я не успевала, приходилось пропускать процедуры, лишь бы успеть к комендантскому часу.

Так, казалось, и шла моя жизнь: вечно не хватает времени, вечно к концу дня не остается сил на себя.

Закончив растяжку, я стиснула зубы и заставила себя выпрямиться, игнорируя пульсацию в мышцах. Нужно работать, репетировать, копить деньги… Небольшая боль не должна меня останавливать.

Я наклонилась, пытаясь дотянуться до пальцев ног…

Ладно, это не просто боль. Это пытка.

Я достала сумку из-под кровати, проверяя, не пропало ли ничего за ночь.

Пойманных на воровстве выгоняли из приюта в тот же день. Но кражи все равно случались.

Мы все здесь были отчаявшимися.

Отчаявшимися выжить. Отчаявшимися просто существовать.

Отчаявшимися.

Когда-нибудь у меня появится место, в котором я буду хранить вещи, не опасаясь, что их украдут. А пока приходилось каждый день собирать все, что у меня есть, и таскать с собой – оставлять ничего нельзя.

Когда-нибудь у меня будет своя комната, шкаф, полки для книг и вещей.

Когда-нибудь.

Это слово не давало мне сдаться. Мечты о будущем помогали идти вперед.

Но в дни вроде сегодняшнего, когда нога болела настолько сильно, что я была не уверена – смогу ли дойти до кухни, не то что выполнить плие, – я сомневалась: наступит ли мое «когда-нибудь» вообще?

Я направилась в общий туалет, по пути встречая других постояльцев приюта. Их усталые взгляды и впалые щеки красноречиво говорили о пережитых тяготах. Мы молча кивали друг другу – большего общения здесь не требовалось. Персонал, конечно, иногда заговаривал со мной, но остальные не произносили ни слова. Одиночество давило, но я их понимала. Когда вся жизнь сводится к борьбе за выживание, заводить знакомства кажется непозволительной роскошью.

А вдруг кто-то захочет поговорить? Начнет делиться своими бедами? Никто в этих стенах не был готов взвалить на себя чужие проблемы. У каждого своих хватало.

Туалет, как и главный зал, содержали в чистоте, но потрескавшаяся плитка выдавала его возраст.

Между чистым старым и грязным новым я бы выбрала первое без раздумий.

В голове всплыли рассуждения Карверов о «благодарности» – противные, словно прокисшее вино.

Наверняка они одобрили бы такой подход.

Я плеснула водой в лицо, пытаясь смыть остатки сна, но тщетно.

Каждую ночь я слышала вопли других в ночи… и сама не заметила, как тоже начала кричать во сне. Воспоминания и кошмары прошлой ночи облепили меня липкой пленкой, не желая отпускать.

Надеюсь, я не кричала слишком громко. Рядом спала женщина с двумя малышами.

В зеркале отразилось мое изможденное лицо. Я вздохнула, ощущая ледяную пустоту внутри. Неужели так будет всегда?

– С таким настроем далеко не уедешь, Анастасия, – прошипела я себе сквозь зубы.

Сжав челюсти, я перекинула сумку через плечо и, прихрамывая, вышла из туалета, готовясь к очередному дню борьбы за свое существование.

У стойки администратора мне удалось выдавить первую – и, вероятно, последнюю – улыбку за сегодня.

– Ана, дорогая, как твое утро? – Монтана сияла, будто искренне была рада меня видеть, будто я не обуза, а желанный гость.

Три года я приходила сюда, и все это время она работала в приюте. Всегда в приподнятом настроении, всегда с улыбкой.

Когда-нибудь я спрошу, как ей удается сохранять позитивный настрой в этом море страданий.

– Замечательно, – ответила я, и голос даже прозвучал почти бодро. Противостоять такому заряду позитива было невозможно.

Когда-нибудь я тоже стану для кого-то солнцем, пробивающимся сквозь тучи.

Опять это слово.

– Сегодня мне невероятно повезло! – темно-рыжие кудри девушки раскачивались в такт ее словам, будто приветствуя меня. – Ты не поверишь, но в Sonic[4] положили лишний буррито. Может, возьмешь его? – она невинно улыбнулась, будто это случайность, а не привычная уловка.

– Благослови тебя Господь, – вырвалось у меня, и я тут же смутилась собственного визгливого тона.

Так мы играли каждый раз. Она делала вид, что еду дали по ошибке, а я притворялась, будто верю. И, наверное, должна была испытывать больше угрызений совести – вряд ли ей платили столько, чтобы раздавать еду даром.

Но, как я уже говорила… мы все тут отчаявшиеся.

– Ты ангел во плоти, Монтана Тэтчер, – прошептала я, бережно принимая сверток, словно он был отлит из чистого золота. Придется растянуть удовольствие: вчерашний ужин состоял из куска хлеба с арахисовой пастой… калории от которого я сожгла за первые десять минут танцевального класса.

Желудок сводило от голода так сильно, что, думаю, если наброситься на еду сразу, все может выйти обратно.

С другой стороны, как бы ни болел живот… боль в ноге всегда была сильнее.

– Хорошего дня, солнышко, – Монтана улыбнулась, и лучики морщинок разбежались от уголков ее карих глаз. – У меня есть предчувствие, что сегодня у тебя будет хороший день.

– У меня сегодня выступление, – неожиданно выпалила я, сама не понимая, зачем делюсь этим. Но так хотелось, чтобы хоть кто-то знал – после долгих лет в тени из-за травмы я снова получила главную роль.

– В Sonic, кажется, что-то знали, – подмигнула она, а я стиснула зубы, чтобы не расплакаться.

Рыдать из-за забегаловки – последнее дело.

– Наверное, – ответила я удивительно спокойно и тут же выскользнула за дверь, жадно разворачивая буррито. Первый же укус обжег язык, но это того стоило.

Буррито все еще оставалось чертовски горячим.

Я наслаждалась каждым кусочком, пока шла к автобусной остановке. Даже последующая тяжесть в желудке не могла испортить удовольствие.

Танцевальная студия встретила меня знакомым ароматом – смесью запахов пота и новых пуантов. Что бы ни происходило в моей жизни, это место, эти запахи…

Все это.

Оставалось моей единственной константой.

Нога пульсировала в такт сердцу, напоминая о словах врача, прозвучавших несколько месяцев назад… Но здесь, среди зеркал и станков, боль отступала на второй план.

Сегодня будет долгая репетиция, и никакая боль не заставит меня остановиться.

Я подошла к станку, прикусила губу и начала разминку. Движения выходили автоматически – настолько они врезались в память за годы практики.

Если бы только… Черт, как же больно!

Утренний класс больше походил на настоящую пытку.

– Анастасия, mon dieu