До звезды на ёлку - Тата Кит

Сытая и чистая и легла спать прямо на хозяйскую постель. От непроходящего чувства озноба завернулась в одеяло и покрывало. Ещё и кота с собой взяла. Эта вибрирующая грелка действовала успокаивающе.

Мне показалось, что я почти и не успела поспать, когда резко открыла глаза, услышав из прихожей звон ключей и голоса. Мужские. Кажется, их там было двое.

Сложно сказать, включился у меня в эту секунду инстинкт самосохранения или наоборот отключился напрочь, но я вскочила с постели, оставив в ней сонного кота. Побежала к шкафу, из которого взяла увесистые деревянные плечики и, вооружившись ими, вбежала в прихожую, где, притаившись у открываемой двери, приготовилась сражаться за свою жизнь до последнего вздоха.

Их реально было двое. Олень всё-таки привёл главаря, чтобы тот сделал своё грязное кровавое дело.

Солнце ещё не зашло, хоть и стремилось к закату. Я отлично видела, как открылась дверь, и как в квартиру вошёл такой же здоровяк как мой похититель.

Без предупреждения я начала бить его вешалкой, куда придётся. Старалась посильнее попасть по голове.

— Какого…?! — этот негодяй явно не ждал, что его будет ждать сопротивление. Он пытался прикрыть голову одной рукой и вместе с тем, разглядеть меня. — Рамзин, твою мать! Держи своего джунгарика.

И в эту же секунду из-за его спины вышел такой же здоровенный олень в дубленке и обхватив одной рукой мою талию, поднял меня над полом. Второй рукой забрал вешалку, но даже без оружия в руке я не перестала махать руками и ногами в попытке дотянуться до главаря, что пришёл меня убивать.

Ещё и погоны нацепил! Как не стыдно?!

— Догнала всё-таки, — усмехнулся вдруг главарь, поправляя погоны.

Ещё и лыбится чему-то!

— Я за тобой не бегала, придурок!

— Ты-то при чем? — смерил он меня суровым взглядом холодных серых глаз. — Карма меня догнала. Ты с Марусей моей не знакома, случайно?

Я до конца не успокоилась, но бить пришедшего перестала. Он совсем не был похож на того, кого я видела с пистолетом в руке в тот роковой день.

На вопросе про какую-то Марусю я перестала драться, но всё ещё продолжала висеть в руках своего «спасителя». Настороженно следила за действиями мужика с погонами и не спускала с него глаза, пока тот снимал верхнюю одежду и обувь.

— Что так смотришь? Не веришь, что я мент? Удостоверение показать?

— Она, говорит, таких хоть сотку на принтере распечатать может, — хмыкнул мне в затылок тот, кого этот в погонах назвал Рамзин.

— Триста двадцать седьмая, значит? В тюряжку хочешь?

Он так быстро, ловко и уверенно пульнул в меня номером статьи, что на секунду я усомнилась в своих подозрениях относительно него.

Хотя, с другой стороны, проверить, верно ли он назвал статью, я не смогу — телефона у меня нет.

— Может, правда её в тюряжку спрятать? — этот Рамзин будто жаловался на меня, поставив меня, наконец, на пол. — Там надёжнее будет, да и мне спокойнее без неё жилось.

— Пока не найдём «крота» в отделе, её придётся прятать у тебя, — авторитетно ответил в погонах. — Да и мне ещё одна баба в доме — уже перебор. Их и так три. А тебе хоть одну надо. Руки скоро смозолишь, табельное не влезет.

Мужик чуть улыбнулся уголками губ своей шутке и прошёл в квартиру, не дожидаясь приглашения.

А мне он начинает нравится.

Я дёрнулась и отошла от Рамзина, всем своим видом и особенно лицом показывая, насколько противны и омерзительны мне были его касания.

Была бы кошкой, начала бы вылизываться.

— Ты в моих шмотках? — он смотрел так, будто я его трусы на голову себе надела.

— Уже не в твоих, — огрызнулась я и скрестила руки на груди.

— Это тебе, — сухо бросил Рамзин и кивнул на лежащий на полу пакет.

— Что там? Бомба? Ловушка с кислотой?

— Одежда твоя. Сестра передала.

— Сестра? — внутри всё обмерло, когда я услышала о родном человеке.

— Сестра.

— С ней всё нормально? А с мамой?

Рамзин не спешил отвечать. Снимал дублёнку и устало вздыхал.

— Нормально всё с ними. И с тобой будет всё нормально, если перестанешь вести себя как дура.

— Я не дура.

— Угу. Я заметил.

Он ушёл на кухню. А я присела у пакета и заглянула внутрь. И правда сестра собирала: здесь всё то, что я носила редко или уже собиралась выбросить. А вот одежду получше она, видимо, намеренно оставила себе. Хорошо хоть бельё и зубную щетку догадалась положить.

Пакет я занесла в комнату и оставила у прикроватной тумбочки.

А затем пошла на кухню, в которую заходила настороженно.

— Ты съела мою колбасу? — Рамзин стоял у холодильника и пучил глаза.

— А ещё спала на твоей кровати и пила чай из твоей кружки, — добила я.

— Садись, Маша. Допрашивать буду, — вклинился мужик с погонами.

— Я не Маша.

— Так и я не добрый мишка. Я злой Михаил Захарович. Садись, говорю, — он властно кивнул на стул напротив.

Несколько секунд колебаний, и я села за стол. Скрестила руки на груди и всем видом дала понять, что болтать с ними не собираюсь.

— Значит так, — вздохнул незваный гость и сложил перед собой на столе руки. — Поживёшь здесь в целях безопасности. Мы пробили по каналам, тебя уже ищут. Голова твоя стоит дорого. Только голова. Без туловища. Понимаешь, к чему я?

Глядя в его серые глаза, что нагоняли ещё больше жути, я на самом деле начала бояться.

— А мои мама и сестра?

— Они переехали в новую квартиру. За ними мы ведем наблюдение. Круглосуточное.

— Почему я не могу жить с ними?

— Потому что Рамзин трёх баб в одной квартире уже не потянет.

— Почему я должна жить именно у него? Почему я не могу жить у женщины-сотрудника или просто одна в какой-нибудь специальной тайной квартире?

— Потому что существует подозрение, что в отделе есть человек Сухого. А Рамзин — единственный, кому я могу доверять безоговорочно.

— У меня, вообще-то, есть личная жизнь. Работа, учёба… планы, в конце концов!

— Если ты выйдешь отсюда, жизни у тебя не будет вообще. Ни личной, никакой, — этой фразой, сказанной так холодно и сурово, полицейский уничтожил во мне последний лучик надежды, уйти отсюда раз и навсегда.

— Ладно. Я поняла. Хорошо, я поживу пока здесь.

— В смысле?! — рявкнул Рамзин, который всё это время стоял у подоконника, тоже скрестив руки на груди, как и я. — Я тебе всё то же самое говорил, но ты меня не слушала.

— Это всё потому