Сгорая от любви - Рокиа

— Лицемер, — шиплю я сквозь зубы.

Иду по длинной бордовой ковровой дорожке, ведущей к лестнице, но собственное отражение в витражных окнах заставляет меня замереть. Что-то поблескивает в моих волосах; я поднимаю руку и бережно снимаю это. Серебряная заколка, украшенная листьями, усыпанными крошечными бриллиантами.

«Я уверена, что Эдоардо никогда не причинит мне вреда, я вырастила его как родного сына».

— Это же… — слова с трудом срываются с губ, и слезы, которые я так долго сдерживала, наконец переливаются через край, оставляя мокрые дорожки на моих щеках. Человек, играющий роль безэмоционального Короля, втайне хранил у себя заколку Анджелины.

«Эдоардо может казаться самым холодным из мужчин, и ему нравится заставлять других верить в это, но он никогда таким не был».

Глава 3

Элайджа говорит, что я должен перестать причинять себе боль, но это единственный способ заставить умолкнуть мысли. Сломать левую руку было больно, но эта мука длилась всего пару минут — ровно столько, чтобы вернуть ясность сознания, а затем твое отсутствие вновь принялось пожирать мой разум. И я почувствовал, что схожу с ума. Проклятие, проклятие, проклятие. Я не справляюсь. Клянусь тебе, Лавиния. Не справляюсь. Я не могу поверить, что тебя здесь нет.

— Письмо номер 23

Артур

Ясмин

Он не перестает пристально смотреть на меня.

Словно электрический разряд прошивает мой позвоночник, и тысячи мурашек рассыпаются по коже.

Мужчина перемещается к берегу; его руки в черных перчатках скользят по моим бедрам, и я вздрагиваю. Я отстраняюсь от него и делаю шаг назад — во мне смешиваются испуг и полное замешательство, а холод вновь принимается кусать тело. Мое дыхание превращается в трепетный, прерывистый вдох. Мужчина приподнимает брови, приоткрывает губы, и когда он моргает, слеза скатывается по его щеке.

Он все еще плачет. Позади него другой человек удерживает Лоффи на плече. Оливковая кожа и шрам, перечеркивающий правый глаз; я замечаю пистолет, выступающий из кармана джинсов. Бандит? Сообщник вора, который нас обкрадывал? Я бросаюсь к нему; в ладонях покалывает, а сердце колотится так сильно, что эхо ударов отдается в барабанных перепонках. Протягиваю руки и всем сердцем молюсь, чтобы он отдал мне Лоффи, не причинив ему вреда. Мужчина со смертельно побледневшим лицом и округлившимися глазами молча разглядывает меня.

Что он так вылупился?

— Это мой брат, я не уйду отсюда без него. Отдайте его мне, или я вызову полицию. — Я вонзаю в него ледяной взгляд и заставляю свой голос звучать твердо и непреклонно, протягивая руки к ребенку.

Мужчина позволяет Лоффи соскользнуть в мои объятия, и я крепко прижимаю малыша к груди. Тиски в желудке ослабевают, пока я пытаюсь хоть немного согреть его. Он ледяной.

— Лоффи, ты в порядке? Ты меня слышишь? — шепчу я, гладя его по волосам, и его ручки обвивают мою шею.

— Сестренка, мне холодно, — едва слышно лепечет он, содрогаясь от озноба.

— Все хорошо, сейчас мы пойдем туда, где тепло.

Я разворачиваюсь, но человек с пугающим шрамом на глазу преграждает мне путь. Он вырастает передо мной точно стена; я крепче сжимаю Лоффи в руках и отступаю на шаг.

— Мы были бы рады предоставить вам сухую одежду, ребенок может потерять сознание, если вы поведете его по улице в таком виде. Это займет всего несколько минут.

— Не беспокойтесь, мы зайдем в магазин. — Я не могу отвести взгляд от пистолета, торчащего из его кармана. Кто он — преступник или страж порядка? Я не могу ему доверять.

Он улавливает направление моего взгляда и слегка кривит губы в подобии улыбки.

— Мы не причиним вам вреда, мы работаем на семью Олсен и следим за общественным порядком. — Он достает из кармана жетон с эмблемой в виде полумесяца. — С вашего позволения, мы сопроводим вас к ним, чтобы вы могли рассказать о случившемся и подать заявление.

Олсены — семья, которая управляет Гренландией. Я не раз слышала их фамилию на рынке и в разговорах отца с прохожими. Их власть держится не на придворных интригах ради престолонаследия и не на странных пророчествах — их выбрал сам народ.

Я внутренне зажимаюсь: лучше не привлекать к себе лишнего внимания. Начнутся расспросы о моем происхождении, и если что-то пойдет не так, они могут догадаться…

— Мы справимся сами. Благодарю вас.

Мужчина качает головой.

— Я вынужден настоять, прошу вас, пройдемте сюда. — Он указывает рукой вправо. Если я не подчинюсь, это вызовет подозрения, к тому же Лоффи непрерывно дрожит и стучит зубами. Вздыхаю — мне достаточно будет просто повторить то, что я говорю всегда, и уйти оттуда как можно скорее.

Киваю:

— Хорошо. — Мужчина указывает дорогу, и я следую за ним; мои ноги настолько онемели от холода, что я едва могу ими перебирать.

Я оглядываюсь на берег, но того человека, который вытащил меня из воды, там больше нет. Он словно растворился за эти несколько минут, и я понятия не имею, кто он такой, откуда взялся и почему его кожа была раскалена как лава.

Но самое главное: почему он плакал?

Элайджа

— Я просил поймать шпиона, а не приводить двух гражданских на грани обморожения.

Нанук Олсен, старший сын покойного губернатора, обладает капризным нравом и дурной привычкой отпускать ироничные шуточки в самые неподходящие моменты.

Он меряет шагами гостиную.

— Тут все непросто. — Я промакиваю сухим полотенцем лицо, собирая капли воды, все еще стекающие с волос. Бросаю взгляд на Артура — тот за все время не проронил ни слова. Он неподвижно стоит у панорамного окна, выходящего в комнату, где сидит она — женщина, которая выглядит точь-в-точь как Лавиния.

Аласи Олсен, сестра-близнец Нанука, протягивает ей сухие вещи. Девушка поднимается и с ребенком на руках направляется в сторону ванной.

— Что сложного в тираде «не впутывать гражданских»? Просвети меня, Элайджа. А заодно объясни, почему твой приятель выглядит так, будто впал в кому. — Он кивает в сторону Артура. — Что с ним стряслось? Он что, призрака увидел?

Хуже. Но как объяснить происходящее тому, кто не знает всей истории, связывающей их? Тому, кто ведать не ведает о прошлом, искалеченном проклятой судьбой? И на сей раз рок оказался еще более коварен: две капли воды, зеркальное сходство которых заставляет кожу покрываться мурашками. Боюсь даже представить, что сейчас творится в голове у Артура.

Я подхожу к нему и кладу руку на плечо. Он поворачивает голову, и боль, плещущаяся в его глазах, — лишь верхушка глубоко погребенного айсберга.