Лотос и роза - Марья Зеленая

Сян.

Она поманила рукой:

— Слезай. Быстрее. Надо поговорить.

Лян поморщился. Этого еще не хватало. Зачем она пришла?

— Да спускайся же! — настойчивее позвала Сян.

Он спрыгнул с крыши, колени согнулись, погасили удар. Выпрямился. Сян уже юркнула в знакомый закуток между бараком и стеной. Он последовал за ней.

Остановилась, обернулась. Лицо едва видно — только глаза поблескивали, ловя свет далекого фонаря.

Молчание. Долгое. Тягучее. Сян смотрела на него странным взглядом. Хитрым и грустным одновременно.

Лян не выдержал:

— Что стряслось?

Девчонка усмехнулась:

— Думаешь о ней?

Прямо. Без обиняков. Лян почувствовал укол раздражения — не ее дело.

— О ком?

— Да брось ты, не притворяйся. Об иноземке. Которую Небесный царь в гарем свой забрал. Все только об этом судачат. «Божественное знамение», «златовласая с Запада»… и все в таком духе

Лян молчал. Не понимал, куда она клонит.

Сян шагнула ближе. Остановилась почти вплотную. Посмотрела прямо в глаза:

— Я кое-что знаю. Про нее.

Лян дернулся вперед — тело среагировало раньше разума. Кулаки сжались.

— Что? Что ты знаешь?

Девчонка хихикнула, глаза блеснули озорством:

— Ага, попался, братец Лян!

Он выдохнул, медленно разжал кулаки.

— Если что-то знаешь — говори прямо. Не морочь голову.

— Ну-ну, — прищурилась Сян. — Не торопись так. Сведения дорого стоят. Особенно такие.

Лян сердито хмыкнул. Чего она хочет? Денег? У него почти ничего нет. Какую-то услугу? Зачем вся эта игра?

Сян помолчала. Потом заговорила — совсем другим тоном, серьезным.

— Может и помогу. Но сначала скажи, только честно. Любишь ее?

Лян смотрел на девочку с лицом Мэйхуа. Которую спас от рабства. Которая его полюбила. Которую он отверг. Стоит сейчас перед ним, требует правду. Хочет услышать слова, что разобьют ей сердце.

— Скажи мне прямо, что любишь ее, — севшим голосом повторила она. — Тогда расскажу то, что знаю.

Ловушка. Скажет правду — сделает ей больно. Она разозлится и уйдет. Но если солжет — она ничего не расскажет.

Честность или обман?

Учитель как-то сказал ему: «Ложь — это ржавчина на мече, Юньфэй. Правда может ранить — но рана от чистого клинка заживает. Рана от ржавого — гниет».

Лян глубоко вдохнул. Выдохнул. Посмотрел Сян в глаза:

— Да. Люблю.

Она вздрогнула, как от удара кулаком. Отвернулась. Острые плечи вздернулись, застыли.

Молчание растянулось. Лян стоял, слушая, как ветер шуршит листвой, как вдалеке глухо лает собака.

Наконец Сян медленно обернулась. Лицо спокойное, но глаза подозрительно блестят.

— Даже если и подскажу, как с ней связаться... все равно ведь ее не спасешь. Стены высокие. Повсюду стража. Никак туда не попасть.

Помолчала. Добавила тише:

— Может... лучше забыть? Другую найти? Ты сильный. Умный. Красивый. Любая...

— Не смогу, — перебил Лян. — Не смогу забыть. Даже если совсем нет надежды.

Сян долго изучала его лицо. Потом тихо спросила:

— Почему?

Лян сглотнул. Горло першило, словно набитое сухим песком.

— Потому что... — Рука нащупала саше Мэйхуа. — Обещал защитить. Дал слово. Привел сюда — думал, спасение. Думал, здесь справедливость, новый мир. — Он горько усмехнулся. — А привел из одной клетки в другую.

Внутри словно что-то прорвало, и слова полились, как вода из треснувшей дамбы:

— Она доверилась мне. Все бросила. Рискнула. А я... Предал. Если сдамся теперь — второе предательство выйдет. Хуже первого. — Он сжал кулаки. — Я не смогу просто жить дальше, зная, что она там одна. Ждет. Верит, что я приду...

Лян осекся, в горле застрял ком.

Сян смотрела на него, не отрывая взгляд. И что-то менялось в ее лице, словно лед таял на солнце. Наконец вздохнула:

— Ты просто невыносим.

Еще немного помолчала. Потом деловито заговорила:

— Есть у нас в бараке старуха одна. Бабушка Чжоу. Добрая. Помогала иноземке твоей. Другие на нее косились — чужая, странная, ничего не понимает. А бабушка заступалась.

Лян слушал, затаив дыхание.

— Дочка у нее есть. Гуйлань зовут. В гареме Небесного Царя служит. Стирает белье, комнаты убирает.

— В гареме? — встрепенулся Лян.

— Да, — кивнула Сян.

— И видит ее? Викторию?

Девчонка пожала плечами.

— Не знаю. Но работает там, среди женщин гарема. Может, и видела… Может весточку ей передать. Наверное. Если согласится.

Лян дернулся к ней:

— Ты попросишь?! Договоришься?!

Сян вскинула руку:

— Погоди. Опасно это. Узнают, что послания от мужчины наложнице передает — казнят.

Лян замер. Холод обжег изнутри. У него нет права просить незнакомую женщину рисковать жизнью.

Но шанс. Первый настоящий шанс...

— Я... — Он задохнулся от волнения: — Если она откажется — я пойму. Но если... если согласится... Благодарен буду. Всю жизнь.

Сян отвела взгляд. Посмотрела на обшарпанную стену барака:

— Не думай, будто из доброты это делаю. Я не такая дура, чтобы помогать тому, кто любит другую. — Помолчала и добавила тише: — Долг отдаю, только и всего. Спасла нас твоя иноземка из того склада. — Сян коротко взглянула на Ляна. — И не хочу... видеть, как ты по ней убиваешься. Неприятно это.

Лян смотрел на девочку с лицом Мэйхуа. Слова комом застряли в горле.

— Не знаю... как и благодарить, — хрипло выдавил он.

— Не надо, — отрезала как ножом. — Просто жди. Поговорю с бабушкой Чжоу. Она сама решит — просить дочь или нет. Не мне за нее решать.

Она развернулась, пошла к выходу из закутка. Но остановилась и бросила через плечо:

— И еще, братец Лян. Не дури, слышишь? Не лезь во дворец, не геройствуй. Живым ты ей нужен. Не мертвым.

Она шагнула вперед и растворилась во тьме.

Глава 33. Павильон Небесной Гостьи

Глава 33. Павильон Небесной Гостьи

Дверь не открывалась.

Виктория толкнула ее снова — бесполезно. Знала, что бесполезно, но все равно попыталась. Створка не поддавалось. Засов снаружи. Заперта.

Отшатнулась, заламывая руки. Вдохнула — коротко, рвано. Воздуха не хватало, сердце колотилось так сильно, что выпрыгивало из груди.

Обернулась, огляделась — ища выход, зная, что его нет.

Небольшая комната. Кровать в алькове с круглым проемом. Резной столик, стул с подлокотниками. Ширма с птицами и цветами в углу.

Красивое. Чистое. Чужое.

Виктория бросилась к окну. Вцепилась пальцами в край бумаги, рванула. Та порвалась — кусок упал к ногам. Рвала дальше, полосу за полосой, отдирала, швыряла на пол, пока