Корона войны и тени - Дж. Р. Уорд

Пятьдесят три

Ремень и подтяжки

Это происходит снова.

Когда я прихожу в себя, во рту и горле у меня песок, и это ощущение заполняет всё моё сознание… наряду с чувством срочности, охватившем мой разум и тело. Кажется, во время сна происходил какой-то диалог, но я не помню, о чём шла речь и кто его вел…

Рывком садясь на постели, я резко поворачиваюсь в сторону Мерка. Он по-прежнему на своём месте, в окне, и у него на коленях раскрыт дневник. Он принес лампу, и в её золотистом свете он что-то записывает карандашом.

— Почему ты не разбудил меня? — Я свешиваю ноги с кровати. — Сколько времени…

— Достаточно поздно. — Мерк делает ещё пару записей, откладывает дневник и поднимается на ноги. — Внизу толпа. Пора.

Я не слышу ничего, кроме безумного дождя и крика в голове. Сколько часов прошло… о, судьбы, может, уже слишком поздно, и девушка мертва.

— Что ты собираешься делать? — спрашиваю я хрипло.

— Ты действительно хочешь знать?

Когда я молчу, Мерк вытягивает руки над головой, его мощное тело изгибается, как лук. Затем он идет к своему рюкзаку, и я знаю, что он оттуда достает. Он прячет странно заточенное оружие в рукаве и возвращает вещи на место.

Открывая нашу дверь, он бросает на меня взгляд.

— Не знаю, как долго меня не будет…

Звук мужского смеха и женских шепотков привлекает наше внимание. В коридоре у лестницы туда-сюда ходят мужчины и женщины из комнат для утех, непрерывная карусель возбуждения и удовлетворения, скорость которой подтверждает правоту Мерка насчет толпы внизу. Они пьяны и отвлечены.

— Запри дверь, — приказывает он суровым тоном.

Дверь закрывается за ним, и я подхожу к засову. Заперев дверь, я переворачиваю руки и ожидаю увидеть красные пятна на ладонях. То, что они цвета плоти, становится для меня неожиданностью. Тем временем жажда мести, что горела во мне ранее, угасла, как и моральные сомнения. Ясность, которую я ощущаю после всего произошедшего — это холодная, пустая логика.

Смерть горничной. Смерть повара. Одну из двух мне придется принять, и я знаю, какой из двух грехов легче.

И это мое решение.

Что касается Мерка? Ну, он профессионал, не так ли?

Когда шум толпы вновь нарастает, я беспокойно иду в уборную и открываю кран. Наклонившись, я приоткрываю рот, чтобы отпить…

На языке песок. Настоящий песок.

Мои пальцы дрожат, когда я подношу их ко рту, и направляюсь к полосе света, пробивающейся из спальни через фонарь.

Чёрные песчинки.

Снова вернувшись к раковине, я пытаюсь смыть их с себя мощными струями воды, но сколько бы раз я ни черпала воду ладонями и не сплевывала в слив, песок упорно не исчезает.

Убежденная, что схожу с ума, я брожу по спальне, и мои шаги приводят меня к окну. То, что я нахожу там — единственное, что может отвлечь меня: Мерк оставил свой дневник открытым, и в свете фонаря изящные штрихи карандаша отрываются от бледной бумаги и формируют нечто с глубиной и шириной, словно страница — это окно, и я смотрю на настоящий пейзаж.

Это ворота между парой каменных пилонов, а кованое железо изогнуто в прекрасном узоре сердец и цветов.

Я веду кончиками пальцев по рисунку, удивляясь, как человек с такой грубой силой мог так искусно владеть карандашом.

Мне не следует просматривать другие его рисунки, но я всё же это делаю, начиная с самой первой страницы. Это пейзажи, один за другим, начиная с горного хребта. Затем — зелёная долина. И ещё один каскад гор, но на этот раз с перспективы тропы. Озеро. Дорога. Центр деревни. Луг… и, наконец, ворота.

Хмурясь, я смотрю на преграду, гадая, что скрывается за ней, как будто это реально, и я стою перед воротами. Но из того, что я вижу между завитками и штрихами графита, кажется, там просто ещё один луг.

Я снова возвращаюсь к началу, и, листая страницы во второй раз… я понимаю, что это путешествие. Не наше, но, возможно, то, которое он когда-то совершил.

Или, может быть, это путь к его дому.

Я возвращаю дневник на место и думаю о том, куда он собирается двинуться дальше. А потом я задумываюсь о будущем горничной. Даже если Мерк спасёт её от повара, что ждёт её в этом суровом месте? Насколько я могу ей помочь — когда мне нужно заботиться о собственном выживании? Здесь так много тёмных переулков, тёмных углов, тёмных ночей в Аванпосте.

И это предполагая, что демоны не придут…

В коридоре я слышу спор и подхожу к двери. Освобождая засов, я приоткрываю панель и выглядываю наружу. На лестнице двое мужчин толкаются друг с другом, их тела бьются о стены коридора. Третий крадётся мимо суматохи и проскальзывает в комнату одной из женщин с хитрой улыбкой, как будто намеревается забрать то, за что они борются.

Я сосредотачиваюсь на лице проститутки, которая приветствует незваного гостя в своей спальне. Она не боится драки… или мужчин. И я вспоминаю пару, которая пела. И других, которых я видела.

Ту, которую Мерк…

Я вытряхиваю это видение из головы.

Несмотря на всю выпивку, насилие и уличные потасовки, женщины здесь были целы, с ними не обращались грубо, судя по всему. Более того, они никогда не показывали страха или дрожи, и значит, то немногое, что я наблюдала, на самом деле является нормой: они защищены в этом заведении.

Вот почему они не боятся… и остаются невредимыми… только если не решают иначе за плату.

И с внезапной ясностью я понимаю, кто их охраняет.

Пятьдесят четыре

Предложение сделано

Я выхожу из комнаты с непокрытой головой и пока иду по коридору, мужчины, которые бездельничают у дверей возле лестницы, мгновенно трезвеют, отворачиваются или начинают поправлять пропитанную медовухой одежду. Женщины, которые задерживаются в дверях вместе с ними, изучают меня. Блондинка, с которой был Мерк…

Ну, её нигде не видно. И меня терзает глупая паранойя, что они снова вместе, но, конечно, это абсурд.

Ведь он убивает кого-то ради меня.

Спускаясь по ступенькам, я проклинаю себя и Анатос в целом. Шум в таверне напоминает мне «Перчатку», но я не чувствую ностальгии. Я слишком занята, репетируя свою речь. Достигая нижней площадки, я поворачиваюсь к дверце в кухню. Затем