Найди меня, держи в своих руках – не отпускай - Ольга Токарева

Ведь она никому никогда не делала зла, она даже ругаться не умела. А теперь мы с отцом должны были остаться одни. Я была еще слишком мала, но уже отчетливо понимала, что смерть страшна, и она никогда не возвращает того, кого забрала к себе.

Осознав, что больше никогда не увижу маму, я зашлась в истерике. А затем произошло что-то невероятное: мои ладони захватил огонь, и тогда я кричала уже от боли, что изъедала руки.

К счастью, отец сумел быстро сориентироваться и вылил на меня воду из бутылки. Никто тогда так и не понял, что случилось. Откуда появился огонь? Все только сетовали, что девочка сильно обожгла руки и предстояло долгое лечение, но оно вряд ли избавило бы ее от ужасных шрамов.

А дальше были больницы, операции и психологи. Только ничего ни помогало. Мы с отцом все больше скатывались в пучину одиночества от потери любимого нами человека. Вытащил же нас из этого состояния Зимин Федор Евгеньевич, папин друг по Афгану.

В один из дней он появился на пороге нашего дома, завернул меня в покрывало и поспешил на выход. Испуганный отец побежал вслед за ним, а дальше была беготня по магазинам, затаривание продуктами и всем необходимым снаряжением для рыбалки и покупка авиабилетов на озеро Байкал.

«Дядя Федя съел медведя», — так я дразнила его частенько. А он, рыча и растопырив пальцы, бежал за мной, переваливаясь, и пытался поймать, приговаривая: «А вот я сейчас поймаю этого рыжего лисенка и съем».

Я подпрыгивала, когда чувствовала прикосновение его пальцев к моим волосам, весело визжала и, хохоча, убегала. Он, конечно, меня догонял, подхватывал на руки, подбрасывал вверх, и тогда я заходилась непрекращающимся смехом.

Дядя Федя был той соломинкой, за которую хватаются утопающие, и мы с отцом схватились за нее. Походы, рыбалка, сбор грибов и ягод, катание на лыжах постепенно удаляли нас от точки удара — горя, приучая жить без любимого нашего рыжего солнышка.

Смерть отца была для меня шоком, но я нашла в себе силы собраться и первым делом позвонила Зимину, но его телефон был вне зоны доступа. Опять повел очередную группу своих ребят в леса тайги. Мастер спорта по самбо, превосходно владеющий навыками боевого искусства, владелец спортивного клуба. Помимо занятий Федор Евгеньевич водил группы в походы по горам, лесам, болотам и озерам, обучал навыкам выживания в условиях малопригодных для жизни. Это он был моим первым тренером.

Отец бурчал: «Нечего такой маленькой девочке бока на матах отбивать». Но я сама так увлеклась необычным видом борьбы, что до сих занимаюсь самбо. Меня не интересуют награды и медали. Но я обожаю наблюдать, с какой ухмылкой парни смотрят на мой бело-красный пояс вначале, и как меняются выражения их лиц, когда они оказываются прижаты мною к мату. А я… я мечтаю, что когда-нибудь дядя Федя повяжет вокруг моей талии красный, как у него, пояс. Поэтому все свободное время провожу в спортзале, стремлюсь к достижению своей заветной цели — девятого дана. А времени у меня мало.

Психологи советовали отцу занять мое время различными кружками и занятиями. С моими изуродованными руками это оказалось непросто. Балет, шахматы, шашки, музыкальные инструменты, плавание и даже рисование сразу отпали по очевидной причине. Такие же, как и я, дети смотрели во все глаза на мои руки, не скрывая порой своего отвращения. Слишком рано я поняла, каким жестоким может быть мир. И в какой-то момент я перестала себя жалеть. Вздернув голову, смотрела с холодом в глаза ребятне, надсмехавшейся надо мной.

Вторым моим увлечением стали восточные танцы, и ими я тоже занимаюсь и по сей день. Гибкая от природы, хорошо чувствующая ритм музыки, своим танцем я восхищаю не только учительницу, но и тех, кто смотрит на меня. За прошедший год из худощавой бесформенной девчонки с едва заметными округлостями грудей я преобразилась в стройную высокую девушку, к тому же стала обладательницей тонкой талии, стройных длинных ног и, к моей и всеобщей радости, второго размера бюстгальтера. Столько было переживаний, а, оказывается, зря.

«Не переживай, дочь, — успокаивал меня отец, когда я шестнадцатилетняя, рассматривала свое отражение в зеркале. — Твой рассвет еще впереди».

Папка оказался прав. Через два года я стала замечать на себе заинтересованные взгляды парней, некоторые даже оказывали мне знаки внимания, но, увидев «Джип» отца, быстро ретировались. Пока расстраиваться было незачем: впереди ЕГЭ, поступление в институт, а потом как получится.

Звонок телефона выдергивает меня из раздумий.

— Лисенок, прости, что сразу не ответил. Как у вас дела?

От голоса еще одного родного человека к горлу подступает комок, в носу сразу начинает щипать, и горячие горошины слез струятся по щекам.

— Папа погиб в автомобильной катастрофе… Мы его сегодня похоронили, — найдя в себе силы, шепчу я.

— Держись… Вылетаю, — цедит сквозь зубы Зимин и прерывает разговор.

Прижав телефон к губам, сдерживаю крик боли. Плечи дрожат, и я захожусь в рыданиях от понимания, что не могу уткнуться в его родное плечо и выплакать всю свою боль одиночества.

Баркач обнимает меня за плечи, прижимает к себе.

— Ну… будет, девочка. Слезами горю не поможешь. Пора ехать в ресторан, поминать твоего отца.

Он подхватывает меня под руку и ведет к своему внедорожнику. Тяжелое дыхание мужчины, который идет рядом, немного отвлекает. Дмитрий Серафимович — мужчина примерно пятидесяти лет, под сто пятьдесят килограммов веса.

Двое охранников ступают за нами следом. Один держит над нами большой черный зонт, другой зорко смотрит по сторонам.

Папин партнер по бизнесу редко, но бывал у нас дома. Они с отцом запирались в кабинете и подолгу о чем-то беседовали. Мне становится жалко этого грузного мужчину, которому приходится в такую погоду разгуливать по кладбищу.

В ресторане я не притрагиваюсь к еде. Опустив голову, слушаю об отце хвалебные речи приглашенных к поминальному столу людей. Кто они? Какую лепту вносили в его жизнь? Их полупьяные и пьяные лица мне не знакомы, да и знали ли они отца — затрудняюсь сказать. Меня это мало волнует. Единственная мысль, которая меня сейчас гложет, — быстрей бы все закончились.

— Устала? — с теплотой в глазах спрашивает меня Баркач.

В подтверждение я молчаливо киваю.

— Тогда поднимайся. Пусть гости еще посидят, помянут твоего отца, а я тебя домой отвезу. Не боишься дома одна оставаться?

Я вновь мотаю головой. Медленно иду по залу ресторана, рассматривая сквозь пелену слез окрашенные охрой