Найди меня, держи в своих руках – не отпускай - Ольга Токарева

Я набираю побольше слюны в рот и плюю в его толстую, оплывшую жиром рожу. Сразу подбегает один из охранников, с силой отпечатывает ладонь на моем лице. Моя голова дергается от сильнейшей боли, слезы мгновенно скатываются по вискам.

— Артем, ну зачем ты так жестоко с девушкой? Поласковей надо.

От прикосновения к телу грузных влажных рук вздрагиваю, прекращая плакать. Меня передергивает, когда громадная ладонь накрывает мою грудь, и пальцы уверенно сжимают до боли мой маленький розовый сосок. Облегченно вздыхаю, когда он прекращает пытку. Скорее всего, решив, что его ласк предостаточно, Баркач наваливается на меня и пытается попасть между моих ног, но у него ничего не получается.

— Ноги ей развяжите, согните в коленях и держите покрепче, чтобы не вырвалась.

Пока два амбала развязывают веревки, я всеми силами ищу огонь внутри себя, зову его. Пытаюсь дотянуться до него всеми фибрами души, но все тщетно. Когда чувствую, что практически свободна, делаю попытку брыкнуться, но мои ноги тут же умело скручивают, удерживая захватом.

— Чего ты брыкаешься? — нависнув надо мной, произносит Баркач и рывком входит в меня.

Я давлю в себе крик боли — получается не очень.

— Ох, какая ты узенькая, — тяжело дыша, закатив от наслаждения глаза, произносит он.

Я тоже со всей силы сжимаю глаза и от внутренней боли прикусываю до крови щеки, не замечая собственных слез.

— Все… Обмякла малая. Можете ей руки развязать. Нервируют меня веревки.

Свобода рук не приносит мне облегчения. Внутри громадная яма, пустота, и я падаю в нее, тону в ее черноте. По моим маленьким, тонким, видевшим не одну операцию, пальчикам проходит волна колких иголок: постепенно возвращаются кровообращение и долгожданное тепло. Оно приносит усладу в мою изуродованную душу.

Открыв глаза, вижу, как из-под жидких пшеничных волос Баркача, стекают капельки пота. Они продолжают течь тонкими ручейками по его виску и лицу и, глухо падая, ударяются об меня. От этого отвратительного ощущения в очередной раз хочется вырваться, но я понимаю, что это уже бесполезно, и едва сдерживаю рвотный спазм. Почему? Сама не понимаю. Может, было бы лучше показать этой мрази, как меня мутит от него? Как противен его соленый пот? Как меня колотит от брезгливости из-за одних лишь прикосновений его дряблого тела и колышущихся слоев жира?

Еще немного уговариваю себя, стараясь не думать о том, как болит у меня в промежности. От последнего болезненного толчка в меня я не выдерживаю и вскрикиваю, но тут же прикусываю губы. Мне кажется, что на них уже нет живого места: они все кровоточат. Сладко-соленный вкус собственной крови заполнил весь рот, и я чуть не давлюсь ею.

Если в первые минуты, когда на меня навалилась эта тонна жира, мне хотелось отомстить, когда все это закончится, то сейчас я хочу другого. Я хочу сейчас, сию же минуту, убить это ничтожество, которое все это время притворялось другом отца. За смерть отца, за таких же девчушек, как я, которым он искалечил жизнь. Хочу кричать и требовать от этого погрязшего в обмане, лжи и насилии мире только одного — дайте мне убить эту мразь! Это отродье в образе человека!

Его старческие морщины исказились от сладостных судорог. У меня больше не остается сил. Я говорю себе: «Готова!», и вонзаю свои горевшие огнем пальцы с тонкими ноготками в его помутневшие от оргазма зрачки. Вгоняю и продолжаю свое медленное погружение в глазницу, обхватив ногами жирное тело. Удерживаю его, хотя это очень трудно. Терплю и продолжаю делать задуманное с одной лишь мыслью: «Убить».

Считаю мгновения до своего воспламенения. Потому что огонь не только в моих руках, он давно внутри меня — бушует, рвется на свободу, поедает последнее, что от меня осталось. В человеческом теле есть резервы на самоуничтожение, и, если этого сильно захотеть, то это случится.

И я кричу, продолжая держать в крепком захвате жирную морду. Кричу изо всех сил, не замечая того, как вспыхивает под моим телом простыня, а за ней матрас. Как охранники пытаются оттащить от меня своего босса, но огонь, словно голодный зверь, бросается на них и с жадностью пожирает их исковерканные от боли лица. Им больно, а мне уже нет! Я купаюсь в языках пламени! Я рада им! Я отдаю себя полностью огню, лишь бы уничтожить эту тварь, чтобы он уже никогда и никому не причинил того, что причинил мне.

И пламя, словно слышит мой зов. Оно с ревом бросается на обрюзгшее мужское тело. До сознания слабо доносятся предсмертные крики, а в нос ударяет запах пластмассы, жареного мяса и жира. Он отвратителен, но этот предсмертный крик агонии убийц и насильников стекается бальзамом по моей душе. Она, пожалуй, все, что от меня останется.

«У меня получилось… У меня получилось…» — шепчу я объятыми пламенем губами и вздыхаю в последний раз.

«Справедливость на свете есть!» — кричу и встаю, с наслаждением смотря на скрюченные горящие тела моих уже мертвых насильников.

С тоской наблюдаю за тем, как огонь с жадностью пожирает моих лисят, уничтожая последние радостные воспоминания, связывающие меня с этим миром. Пламя сжирает дверь и с воем вырывается на свободу. Подхватывает своими длинными огненными языками все, что попадается ему на пути.

Огонь хохочет, буйствует, с неистовством бросается на обои в коридоре, с диким воем устремляется вперед. Я провожаю его печальным взглядом. Чувствуя легкость и свободу, проскальзываю сквозь стены и замираю ненадолго, увидев наш с отцом дом, объятый пламенем. С безразличием смотрю, как безжалостно исчезают в огне воспоминания о нашем крошечном мире.

Но в этом мире был еще один человек. Безошибочно нахожу его среди мчащегося потока машин. Нити любви, боли и переживания пронизывают пространство, стремясь ко мне. Этот клубок спектра окутывает меня и притягивает к нему. Моя бестелесная оболочка опускается на пустующее сиденье рядом с водителем. Я с грустью смотрю на него и безмолвно шепчу: «Дядя Федя, не надо спешить».

Он словно слышит меня; его черные дугообразные брови сдвигаются вместе. Крепкие мужские руки сильнее сжимают руль, выруливая на обочину, нога до упора вжимает педаль тормоза. Взгляд серых глаз блуждает по пространству перед ним, крылья носа широко раздуваются.

— Лисенок, — произносит он и затихает, не дыша, не веря в то, что сейчас чувствует.

— Это я, — не размыкая губ, шепчу ему,