Научи меня плохому - Анель Ромазова

Орловского на парковке не обнаружено. Выцепить мне его не удалось, даже проникнув в отделение. Смена была не та, что принимала нас с Ромашкой, а в списках постояльцев он не значился. Пробил через Самойлова, что к их семейке без мыла не проскочишь. Короче, отлов дятла идёт полным ходом, но пока безрезультатно. Мои возможности ограничены, пусть и нацеленности вагон с прицепом.

Машина пижона торчит на преподавательской парковке. Сам он, натягивая перчатки, кого-то выглядывает на крыльце. Прям, блядь, копытом бьет, так не терпится.

Выхожу, не потрудившись запахнуть куртку. Ветер лупит в грудь и со свистом пролетает, словно там уже сквозная дыра образовалась.

Появившуюся Ромашку хаваю глазами. Дорога она мне настолько, что готов на коленях прощение вымаливать. Это не поможет. Делом доказал, кто я такой и на что способен.

Ей не чета и не ровня. Ниже гораздо и прав ни на что не имею.

— Привет, — перехватываю её внимание, загораживая собой пижона.

Увожу из-под носа сладкую девочку, только уже свою. Щемит в груди, что она не рада. Видеть. Слышать. Как будто холодом Ромашку сковало и мне не отогреть.

Вдруг она уже с ним, и я зря сопливую драму развожу. Так бывает, что в известность тебя не ставят, когда с концами послали. Не звонила же. Не искала и походу визита не ждала.

— Зачем ты здесь? — отворачивается, как только наклоняюсь к щеке губами притронуться.

— Увидеть и поговорить. Поехали, где народу поменьше, — берусь за ладошки, но и их у меня безжалостно вырывают.

Ромашка на взводе и не моя. Отстраняется. В глаза не смотрит, утопив взгляд через моё плечо.

— Я не поеду, Макар. С тобой никуда, — чуть не слогами добивает.

— А с ним? Торопишься? Или не хочешь заставлять ждать кого-то, кто лучше. Нашла того, кто нужен? — киваю, не оборачиваясь туда, куда она вглядывается.

— Ты хотел что-то сказать. Говори, — обращает на меня взор едва ли не гневный обозначаю его. На ресницах виснут, выкатившиеся слезинки.

— Я трахался с другой. Хотел бы, чтобы она была мне безразлична, но это не так. Это не бывшая. Об этой я ничего не знаю, кроме ника в сети, — усердно сжимаю подробности.

Признаваться также больно. Как смотреть. Как впитывать нанесённые раны. Пропускать через себя, потому что я это испытывал, но увечий принесло намного меньше, чем сию гребаную секунду.

= 61 =

— Знаешь, самое обидное, я даже не разочарована. Ты не прошёл тест на верность и… рекорд наверно, что продержался почти месяц, — сквозняк между зданиями завывает громче, чем Василиса мне высказывает. Ни упрёков. Ни истерик. С обвинениями также мимо, — Я тебя услышала. Дальше можешь не продолжать, — толкает в грудь кулаками, будто я ей не пройти, а жить мешаю. Дышать.

Света белого из-за меня не видно. И я, блядь, чёрная тень на ясном небосводе. О слёзы в голосе, натурально режусь, как об осколок звенящего хрусталя.

Я не хотел Ромашка, чтобы так…

— Услышала, но недослушала, — перехватываю тоненькие запястья. Хрупкие, пиздец. С осторожностью держу, чтобы не сломать. Сильно меня внутри крутит и тело своё почти не чувствую. На ней, на раненой зациклен. На себя похуй, — К тебе у меня ничего не поменялось. Хотел, хочу, люблю. Не обесцениваю, что у нас было, поэтому говорю честно, — глазами глаза её ищу, точнее, стараюсь разглядеть, что для меня не всё потеряно.

Василиса ресницы опускает. Намеренно ведь, но обезоруживает этим.

— Что у нас было. Я так и не поняла. Взял, что хотел, и оно стало больше не нужно. Захотелось свежих ощущений или вовсе не понравилось. Я всё поняла. Макар, пусти! — добавляет вспыльчиво.

— Совсем не то поняла, Ромашка. Ты лучшее, что у меня было. Блядь, лучшее, — травлю громогласно. Слышу и вижу по вздёрнутому подбородку, как мои слова проваливаются в водоворот и их растворяет без следа, будто бы горький порошок. Послевкусие такое невыразимо вяжет гортань.

— Если я лучшее, тогда другая — идеал и совершенство. Я выбыла, Резник, и твоего конкурса мисс Вселенная. И вообще, учавствовать в нём не собиралась. Глупо сдалась. Глупо доверилась. Глупо у нас с тобой и…, — прерывается, глубоко вдохнув, и планомерно распаляется.

— Мы не о ней сейчас, Маленькая, а о нас. Мне без тебя вилы, но я навязываться не буду. Закрепляю позицию: Я. В тебя. Влюбился. Как остальное объяснить — не представляю… это не случайность, от которой можно отмахнуться, но наваждение присутствует, — выстаивать от Ромашки на расстоянии вытянутой руки тяжелее, чем себя преодолеть.

Догмы какие-то пытаюсь нагружать, что давить на силовом преимуществе и манипулировать — самое неактуальное в моменте.

Глупо не она доверилась, по-дурацки веду себя я. Тупо пользуюсь заминкой, когда она слова подбирает. За запястья подтягиваю и пеленаю себе под куртку, ощущая, как Василиса мелко дрожит. Пуховик на ней объёмный и я свои вспыльчивые объятия, даже не напрягаюсь сдерживать.

Шапку с Ромашки снимаю, комкая в кулак, настолько, что сухожилия скрипят. Огонь ей на макушку выдыхаю, а вот пекло под рёбрами терпимее не становится.

— Так как ты, не любят. Вернее, любят себя. С чего ты взял, что мне нужны и интересны какие-то объяснения. С чего? Это агония, Макар. Ты пытаешься усидеть на двух стульях, но из уважения, пожалуйста, не надо со мной так. Ты не… я сильно, а ты нет, — толкается настойчиво в попытках осадить моё помешательство.

Не поддаётся никакому осмыслению…

Удерживаю насильно, когда отпустить должен.

Пижон материализуется около крыла моего внедорожника.

— Вась, моя помощь нужна? — интересуется с интеллигентным форсом.

Какая она тебе, на хрен, Вася? Только, блядь, тронь её, и помощь ему потребуется, но уже неотложка.

— Мама не учила в разговоры не вмешиваться, — по злобе срываюсь и выходит с угрозой.

— Спасибо, Артём, нет, всё в порядке, — Ромашка с ним до крайности мила. Перебивает мой наезд на упакованного, выпутываясь из ладоней, пятится и портфелем обороняется.

И нет лечебных бальзамов на всё моё… воспалившееся.

— Я здесь неподалёку, если что, — одаривает мою Ромашку приторно-нежной улыбкой. Ты посмотри, твою мать, какой сахарный.

Я как-то между ними не у дел болтаюсь. Не вправе предъявлять. Не вправе свирепствовать. Доказывать без доказательной базы совершенно бесполезно.

Чувства и эмоции по асфальту рассы́пались, но подбирать их и заталкивать обратно некому. Пусть валяются, итак, уже растоптаны донельзя.

Обвожу голодным взглядом гордо вытянутую фигурку Василисы. Попусту добиваюсь от неё ответной искры. Залпы в зрачках рассыпаются, но к себе она не подпустит больше.

Ожидал такого. Надеялся, обойдётся. И нет предвестников.