Значимые - Шенен Риччи

Я выгибаю бровь в сторону Луиса, который бежит к своему падоку, прежде чем пожать руку Аарону и поздравить его с победой.

— Он будет усердно работать ради этого. — По выражению лица Моники я понимаю, что она заставит его ждать несколько месяцев. — Но я уверена, что он не сдастся. Увидев, что Аарон счастлив в отношениях, он захотел стать лучшим мужчиной. — Она усмехается. — Я точно не стану лучшей женщиной.

— Ты удивительный человек, Моника. — Я закатываю глаза. — Иногда ты ведёшь себя как Аарон.

Они оба дразнят, соблазняют и не позволяют себе любить.

— Прямо как я, да?

Я чувствую, как Аарон обнимает меня сзади за талию.

— И это мой сигнал к действию. — Моника машет нам.

Я оборачиваюсь, кладу руки ему на плечи и прикусываю нижнюю губу.

— Отличная гонка, Волк. Сегодняшний вечер стоит отпраздновать…

Его глаза загораются страстью, сверкают, и он начинает стонать. Переводит взгляд на глубокий вырез моего летнего платья с цветочным принтом.

— Ты без бюстгальтера? — Я качаю головой и игриво приподнимаю бровь. — Ты меня погубишь, Элли.

— Тебе не нравится, что я на шаг ближе к тому, чтобы скоро раздеться?

— Боже, Элли, я люблю тебя, — тут же говорит он, и я в шоке распахиваю глаза.

Он любит меня?

Когда я замечаю, что глаза Аарона становятся все более дикими, понимаю, что он не хотел упускать это. Или, может быть, он вообще не хотел этого говорить? Вероятно, он имел в виду, что ему нравится, что я на шаг ближе к тому, чтобы раздеться, верно? Не любит меня? Моё сердце бешено колотится.

Но нам придётся подождать, пока Томас вызовет Аарона на подиум, чтобы отпраздновать его победу.

Я не могу перестать думать о словах Аарона. Стоит ли мне поговорить с ним? Неопределённость заставляет меня нервничать. Я должна забыть об этом. Это ничего не значит, верно? Аарон возвращается ко мне, как только заканчивает пресс-конференцию. Сегодня вечером он говорит, что хочет пригласить меня в один из своих любимых ресторанов. Может, он расскажет мне там?

Он нежно целует меня, когда нас прерывает его телефон.

— Чёрт, это уже в четвёртый раз. Прости, Элли.

Берёт трубку, и выражение его лица меняется. Пару минут он молчит, лицо полностью непроницаемо.

— Хорошо. — Пауза. — Я не знаю. — Пауза. — Я буду держать вас в курсе.

Он вешает трубку.

— Что случилось? — Я начинаю волноваться и глажу его по руке.

— Больница. Андре умирает. — Он замолкает на мгновение. — Он не протянет и недели.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Как отец, как сын

Аарон

Мой ублюдок-отец умирает. Мне должно быть всё равно. Чёрт, мне вообще не следовало здесь появляться. Он жесток и заслуживает смерти в одиночестве.

Но Элли убедила меня полететь во Францию, чтобы встретиться с ним. Она сказала, что это поможет мне поставить точку в том, что мне нужно. Узнать, почему он ненавидел свою родную кровь. Узнать, почему он не мог быть моим отцом. Одно можно сказать наверняка: если он надеется на прощение, то ещё может надеяться. Я никогда не доставлю ему такого удовольствия. Но Элли права. Я должен увидеть, как он мучается. Я должен увидеть, как он превращается в пепел, и посмеяться над его смертью. Я должен быть последним человеком, которого он увидит перед тем, как покинет этот мир. Он узнает, как сильно я его презираю и как сильно я никогда его не прощу. Я не предложу ему искупление.

Это моя месть.

— Ты в порядке? — спрашивает Элли, переплетая свои пальцы с моими, когда мы стоим посреди больничного коридора. Я всю жизнь хотел, чтобы он умер, конечно, я в порядке. — Я здесь, если понадоблюсь.

Я смотрю на нее; она сама доброта. Я планировал для нас идеальную романтическую ночь. Обещал ей экзотические каникулы, а вместо этого затащил в больницу, заставил лететь двадцать часов.

— Со мной все будет в порядке. Я ненадолго.

Я целую её в лоб, прежде чем пройти по белому коридору в его палату.

Месть. Это всё, о чём я думаю. От больниц у меня мурашки по коже. Я ненавижу эти места. Люди умирают. Люди болеют. Они зависимы, а быть запертым в собственном теле — худшее человеческое проклятие. Я никогда не боялся смерти, но от пребывания здесь у меня по спине бегут мурашки. Смотрю на номер его палаты и на долю секунды сомневаюсь, стоит ли входить. Наконец, открываю дверь, готовый взглянуть ему в лицо.

Но когда я вижу, что у Андре отвисла челюсть, глаза устремлены в стену, а лицо белое, как у призрака, не улыбаюсь. Андре, обычно такой сильный и пугающий, теперь лежит в постели, не в силах встать, с трубкой для кормления в желудке. Писает в собственную одежду. Ему нужен кто-то, кто вытрет ему задницу.

Зависимый.

Уязвимый.

Слабый.

Мужчина, который терроризировал меня, теперь превратился в ничтожество. Я должен смотреть на него с отвращением, но я никому не пожелаю такого конца. Стою перед ним с холодным и бесстрастным лицом. Ему требуется целая минута, чтобы перевести на меня взгляд.

— Ты пришёл. — Он пытается что-то сказать, его рука тянется к моей, но падает обратно на кровать.

— Только чтобы посмотреть, как ты умрёшь, — резко говорю я, когда его губы пытаются изогнуться в медленной смертельной улыбке, но с треском проваливаются.

— Не радуйся, ты тоже умрёшь в одиночестве.

— Нет, Андре. — Я наклоняюсь к нему, глядя в упор. — У меня есть кое-кто. Элли всё знает, и она любит меня. Ты потерпел неудачу, отец.

— Компания твоя, — шепчет он, его голос звучит невнятно из-за низкой громкости.

Я ухмыляюсь, радуясь тому, что уничтожу его драгоценный бизнес. Его гостиничные сети были его жизнью. Я знаю, что он отдал их мне, потому что у него просто не было никого, кроме меня. Он думает, что я настолько глуп, чтобы сохранить его наследие.

— Мне плевать на твоё завещание. Скажи мне кое-что, Андре. — Я беру стул, стоящий рядом с его кроватью, и ставлю его рядом с ним, чтобы сесть. — Зачем ты это сделал? Почему ты так сильно ненавидел собственного сына?

Он смотрит на меня, вероятно, думает о том, чтобы умереть, не дав мне ответа. Ему бы это очень понравилось. Но я не буду умолять его сказать правду. Его лицевые мышцы пытаются напрячься, но он остаётся похожим на маску.

— Твоя мать изменила.

— И что? Какое это имеет отношение ко мне? —