Дом на краю земли - Катришка Трям (Кейт Андерсенн)

заслуживает жить. А значит — и он думает так же. Ему точно есть дело, просто… просто мы не все знаем. Может, он хочет, чтоб мы были протестантами. Или фейри. Или кем-то, кого пока не существует. Может, он позже скажет. Но все это без смысла, если мы не умеем слышать его ветер.

Он тихо засмеялся и остановился. Недалеко. Уже видно плетень, и вот он — каменный мостик через ручей, где он впервые промочил сапоги, когда догонял Ромашку.

На самом деле — он сказал ей то же самое. Нет смысла судить о том, что нам только предстоит узнать. Если мы судим, то растим ненависть, страх, гордость. К себе ли, к другим ли. А если надеемся… Это лекарство. Мы ведь тогда свободны.

Как ветер — вот точно. И слышим то, что больше нашего собственного голоса. Того, которому, возможно, и правда не все равно. Раз уж Он это все создал, то он ведь и часть себя оставил в своем творении. Как любой творец. И в нас тоже. В этом голосе, который вроде и наш, но вроде и… больше нашего?

А наше дело — искать эти части. И, может быть, найти.

Пусть судит он. Возможно, Эль права. Возможно, он это делает. Где-то там, так, как считает нужным или в то время, которое посчитает нужным, не так, как мы видим. И не сказал никому пока. И велел надеяться. И уважать то, чего не знаем. И оставить ему то, что нам не принадлежит. И это для Него важнее. Чтобы мы делали так и ничего не боялись.

Взял ее руки в свои. Сжал, дождался, пока ведьма посмотрит ему в лицо. Забеспокоится, начнет прищуриваться.

— Я же не сказал тебе и ты не знаешь.

Она перестала дышать.

— О чем?.. Кто-то еще заболел? Пострадал? Или… или ты отлучен от церкви? Или… застрелил священника?.. И поэтому?..

Смешная. Он не выдержал и расхохотался.

— Не тяни! — возмутилась ведьма.

— Я и правда тянул слишком долго, душа моя Эль. Совсем забыл, а это так важно. Я тебя люблю.

Она нахмурилась. Подбоченилась.

— И?..

— И ничего. Я же не говорил тебе. Что люблю.

— Ты… О чем?.. Зачем…

— Да низачем. Просто сказать. Люблю я тебя, Эль. Слышишь? Люблю и все тут. Я же не говорил.

Она умолкла. А потом воскликнула, и он едва не словил кулаком под дых:

— Зачем так пугать⁈

Ведьма передумала на пол-дороги кулака и бросилась ему на шею со счастливым смехом. Доктор покачнулся, но удержал их обоих.

— Полоумный сасанах, ну кто так в любви признается⁈. Что мне с тобой делать?

— Любить в ответ. И спать уложить. Я вот-вот упаду в грязь, ведьма моя Эль. И ты меня из нее не вытащишь со своей ногой. Рад, что тебе лучше.

— Да я тебя со дна океана вытащу, доктор ты мой любимый… — захихикала она и подставила плечо. — Думал, я не знаю, что любишь, вот дурачок… Конечно, знаю.

— Давно?

— Всегда, — она легонько щелкнула его по носу. — А я сегодня училась прясть. И наконец начало получаться, представляешь? Ну, смотри — совсем чуточка осталась. Я дойду. Опирайся. Темно совсем, давай компас засветим…

— Так он не работает…

— На тебе работает.

Она нащупала его под камзолом, и стало тепло.

— Ты же горячий совсем! Снова простудился? Давно? И молчал⁈.

Вытащила компас, и тот послушно вспыхнул фонарем, осветил дорогу. И спасительный проклятый дом. Совсем близко.

— Смотри! — ухмыльнулся Эдмунд. — Светится. А ты боялась, что он от тебя отказался.

— Я боюсь, что ты снова будешь гореть в лихорадке, и я ничего не смогу сделать. Мы же не у дольмена и не в пещере. Ох, доктор ты мой сумасшедший, ну что же ты…

— Может, на сей раз тебе повезет с пуговицами, — совсем уж глупо пошутил он в ответ.

Ну, вообще — он все решил, все проблемы устранил, не спал сутки, так что ничего удивительного и предосудительного… У них впереди надежда на что-то хорошее. На Бога, может быть. На то, что ненависти не будет. А будет любовь. Которая даже Ривза впечатлила и заставила завидовать.

— И шкур тюленьих у тебя там нет, сасанах, — бранилась Элоди. — Только лунный свет в сумке таскаешь. Ну что за беспечность! Во что тебя заворачивать? Чем лечить?

А ему как с гуся вода. Да с него всюду вода. И с неба вода. И с нее тоже. Хорошо…

— Зато бочка есть… Для ванны. И ты.

Самое главное.

* * *

Глава 39

Он знает

Он знает, когда надо отступить. Так что не волнуйтесь за них.

Дорама «Вера».

Эдмунд болел неделю.

Вернее, как: в горячечный бред Эль его не пустила.

Сначала уложила в кровать, сняла все мокрое, оставив лишь мерцающий компас на груди — и с пуговицами справилась на сей раз безо всякого трепета, к его веселому разочарованию — укутала единственным поношенным одеялом. Нашла в склянках свежую ивовую кору, заварила с медом. Отпаивала и пела колыбельную, поглаживая по волосам, как маленького. Чтобы самой не заклевать носом. И чтобы ему не снились кошмары.

Говорят, дорога меж двух холмов

Бродягам принадлежит.

Нитью из камня вереск пробьет

И сердцу велит дом забыть.

Эдмон счастливо улыбался, проваливаясь в вязкий сон. Зеленый плащ и солома на земляном полу грели плохо, но зато мелодия лилась, а дорога, что велела Элоди однажды забыть дом, привела сквозь вереск и буррен туда, куда следует. Всегда стоит идти, чтобы прийти куда-то, разве нет? Если стоять на месте, ничего не получится.

У старых ворот встретил я старика:

Плащ изъеден дырами лет.

Спросил он: 'Что несешь ты, дитя,

Кроме страхов в котомке своей?'

Сказал я 'Имя. И обещанье.

И мой милый дом, что мне пока еще незнаком'.

Старик кивнул и указал мне

В закат, горящий зеленым огнем:

'Дорога меж двух холмов, — шепнул, —

Заберет ненужный груз. Иди

Легко, дитя,

И честно,

И не останешься один'.

Дорога и вправду его забрала. И так легко теперь. И честно… Элоди провела подушечкой пальца по его тугой ладошке, горячей и сухой, пульсом вздрагивающей от снов и видений.

И никто не один. Достаточно было просто идти. И даже компас снова светится