Крепостная с секретом. Стиральный переворот - Александра Каплунова

— Только, чтобы душа твоя здесь была, а не там где-то, в облаках, — он говорил медленно, явно подбирая слова. Не хотел меня ранить? Или же просто сам в себе разобраться силился? — Чтобы дом наш — домом был, а не мастерской вечной. Чтобы дети наши... — он запнулся, — ежели Бог даст, росли как все, а не среди железок каких.

Я молчала, понимая все яснее: мы с Гаврилой смотрим в разные стороны. Он видит домашний очаг, детей, традиционный уклад, где мои “думки”, как он их называл, лишь дополнение к основному, женскому делу.

А я... я видела мастерскую, проекты, работу мысли, а семья — дополнение к этому, пусть и важное.

— Я не смогу запретить себе думать, Гаврила, — наконец произнесла я. — Не смогу видеть, как что-то можно улучшить, и не пытаться это сделать.

— И я не прошу себе того запрещать, — он покачал головой. — Я только... я хочу, чтобы ты была частью моей жизни, Дарья. Такой, какая она есть. А не я — частью твоих затей.

В этих словах была вся суть нашего разлада. Я хотела, чтобы он принимал меня целиком, с головой ушедшую в изобретения. А он хотел, чтобы я приняла его жизнь такой, как она есть, с традициями и устоями.

— Я понимаю, — проговорила тихо. — На твоем месте я, может, так же думала бы.

— А на своем? — он пристально смотрел на меня.

— На своем... я должна идти вперед, за журавлем, — сказала я, наконец признаваясь и себе самой. — Иначе всю жизнь буду жалеть, что не узнала, что могло бы быть.

Гаврила долго смотрел на меня. В его глазах не было ни удивления, ни гнева. Только понимание и глубокая печаль.

— Значит, так тому и быть, — сказал он наконец.

— Прости, — прошептала я.

— Не за что прощать, — он повернулся к горну, поворошил угли. — Каждый своей дорогой идет. Твоя — не сюда. Я это, кажись, всегда знал. Только... надеялся.

Эти простые слова ранили глубже, чем любой упрек. Я стояла, не в силах двинуться с места, понимая, что больше мне нечего сказать. Гаврила взял молот, вернулся к наковальне — его жизнь продолжалась, точная, размеренная, ясная. А моя вот-вот должна была измениться.

— Придешь завтра в прачечную? — все же спросила я. — Нам правда нужна твоя помощь.

— Приду, — ответил он, не оборачиваясь. — Я свое дело знаю.

Я кивнула, хотя он не мог этого видеть, и вышла из кузни. Уже на пороге обернулась. Гаврила ударил молотом по раскаленному железу. Пластина раскололась надвое, а оголовье молота слетело с ручки. Гаврила отшвырнул палку, сам же уперся руками в наковальню и голову понурил.

— Иди, Дарья, — велел он, не оборачиваясь. И в голосе его такая надсадность прозвучала, что у меня все слова застряли в глотке липким тугим комом. И сглотнуть его вместе с непрошенными слезами никак не удавалось.

Но я задрала голову повыше и… вышла.

Я запомню его сильным, надежным, верным своему делу.

Наш разговор расставил все по своим местам. Он останется здесь, а я — уеду. И мы оба это понимаем. Без упреков, без просьб остаться. Просто две дороги, которым не суждено пересечься.

С тяжелым сердцем я направилась домой, но с каждым шагом крепло мое решение. Я дам ответ барыне. И этот ответ будет “да”.

Целыми днями я пропадала в строящейся прачечной, совершенствуя стиральные машины, устанавливая новые приспособления для полоскания, проверяя работу выжималок.

За день до обозначенного барыней срока, когда я проверяла, как крутится барабан новой стиральной машины, в прачечную вошел Александр Николаевич. Я сразу поняла по его лицу — он знает. Волнение и смурная серьезность в его чертах обозначились отчетливо.

— Дарья, — начал он, не тратя времени на приветствия. Отозвал только жестом головы в сторонку, хотя в прачечной никого и не было, время было обеденное, но я в последние дни совершенно не хотела еды. Потому и была здесь одна.

Я вытерла влажные руки о фартук и пошла за ним в небольшой закуток, что еще пустовал. Здесь планировалась кладовка, тесная и небольшая, потому мы оказались хоть и скрыты от посторонних глаз, но уж больно близко друг к другу.

И при том, в каком настроении находился барин, я понимала, что разговор пойдет о личном, а не о работе. При таких мыслях сердце мое по обыкновению принималось скакать в груди в воплощении хаоса.

— Правда ли, что моя матушка предложила тебе уехать с Фридрихом Карловичем в Петербург?

Он не стал ходить вокруг да около. И в лицо глядел мне прямо, улавливая малейшие колебания эмоций.

— Да, — мой ответ прозвучал тихо, но от того не менее твердо. Я тоже смотрела ему в глаза. И боялась того, что могу там увидеть. — Правда.

— И ты... согласилась? — в его голосе было столько сдержанной боли, что сердце мое сжалось.

— Я... еще не дала ответа, мне был дан срок, чтобы все обдумать.

— Но ты склоняешься к согласию, — он произнес это не как вопрос, а как утверждение.

Я молчала, не зная, что сказать. Да, мысль о свободе, о Петербурге, о возможностях манила меня. Но и мысль о разлуке с ним терзала душу. И сколько еще всего я могла сотворить в этом имении? Сколько людей здесь стали мне близки… Но ведь все это возможно и там, в Петербурге?

— Послушай, — Александр сделал шажок ко мне поближе. Чуть склонился, ловя мой взор, едва я только попыталась его опустить. Даже коснулся на миг подбородка, заставляя голову поднять. Правда сразу отпустил. То ли не хотел смущать, то ли сам боялся своих реакций.

Я видела тревогу в его глазах. Видела напряжение в его теле. И сама себя так же ощущала. Сейчас он станет меня отговаривать. А ведь может даже запретить, ежели захочет.

— Я понимаю, что это заманчивое предложение для тебя, — продолжил он. — Вольная, Петербург... Но неужели тебе непонятно, что моя матушка просто хочет... убрать тебя отсюда?

— Понятно, — отозвалась осторожно. Тут главное было верные слова найти. — Она боится, что между нами... что вы... ко мне...

Слова давались с трудом, но он понял сразу. Поднял взгляд к потолку, будто