Добрые духи - Б. К. Борисон

вера в себя — в то, что она может отстоять себя и остаться целостной. Что она стоит тех усилий, которые необходимы, чтобы требовать для себя большего.

Я знаю, что без меня у неё всё будет хорошо. Больше чем хорошо.

Она будет сиять. Блядь, как же ярко она будет сиять.

Так же, как сияет сейчас.

Я это знаю.

И боюсь не за неё.

Я боюсь за себя.

Глава 35

Гарриет

За три дня до Рождества я делаю вид, что справляюсь, пока действительно не начну справляться.

Я сказала Нолану, что со мной всё будет хорошо, потому что не хочу, чтобы он волновался. Я хочу, чтобы он ушёл в свою загробную жизнь без колебаний. Он этого заслуживает.

Но правда в том, что прощание разобьёт меня вдребезги. Не имеет значения, что он говорит, будто я не буду помнить его, когда он уйдёт. Моё сердце будет помнить. Я это знаю.

Нолан ничего не говорит о моей наигранной бодрости, вместо этого он каждый раз целует меня с безумной страстью, стоит мне предложить очередное праздничное занятие. Я спрашиваю, не хочет ли он лепить пряничные домики, и он прижимает мои бёдра к кухонному столу. Я спрашиваю, не хочет ли он пойти кататься на коньках, и мы пятнадцать минут целуемся в моей машине. Я ловлю его на том, что он напевает рождественскую песню, и улыбаюсь так широко, что у меня болят щёки.

— Что? — спрашивает он.

— Ты поёшь.

— Я не пою.

— Ты поёшь рождественскую песню.

— Я не пою.

— Значит, Рождество тебе всё-таки нравится. Даже после всего этого бурчания и ворчания.

— Или, возможно, — он щёлкает пальцами, и над лампой у меня над головой медленно вырастает веточка омелы, — ты на меня влияешь.

Мы не ведём себя так, будто над нами навис дедлайн. Мы просто два человека, наслаждающиеся праздничным сезоном и изо всех сил старающиеся не замечать последние песчинки в наших песочных часах. Я не хочу, чтобы мои последние мгновения с Ноланом прошли в ожидании. Я не хочу предвкушать прощание.

Именно поэтому мы и оказываемся празднующими Рождество раньше срока — растянувшись на полу моей гостиной, с кучей пледов перед камином и таким количеством китайской еды, которой хватило бы накормить небольшую армию. Я знаю, что не должна буду ничего помнить, но всё равно изучаю его внимательно, словно если постараюсь достаточно сильно — смогу запомнить. Как он выглядит сейчас — сидит, закинув ногу на ногу, в сиянии огоньков, с коробкой лапши ло-мейн на коленях и бумажной короной, съехавшей набок.

— У тебя такие интересные традиции, — говорит он с кривоватой улыбкой, накалывая на вилку кусочек брокколи и отправляя его в рот.

— Ты ожидал изысканных серебряных приборов? Может, пару подсвечников?

Он качает головой.

— Я ожидал хотя бы тарелки в форме сахарных фей.

Я приподнимаюсь с живым интересом.

— Ты где-то такие видел?

Он закатывает глаза. Я тыкаю в него вилкой.

— Вот она, та самая легендарная праздничная восторженность.

— Сложно сохранить праздничный блеск, когда в сотый раз слышишь «Крабы на Рождество».

Я ахаю.

— Забери свои слова назад. Это традиция Мэриленда.

— Это позор Мэриленда.

Я зажимаю рот рукой и смеюсь так сильно, что заваливаюсь назад.

Нолан отставляет коробочку и с ухмылкой переползает надо мной, устраиваясь между моими бёдрами, край его бумажной короны сползает на лоб. Моё сердце болезненно сжимается, будто ключ поворачивается в заржавевшем замке.

— Ты такая красивая, — говорит он. — Я говорил тебе это недостаточно часто.

Самое близкое, к чему мы подошли к признанию неизбежного за последние дни, и за глазами жжёт давление.

— Ты говорил, — уверяю я, голос понизился.

Ну конечно, мне пришлось влюбиться в призрака. Я всегда больше всего любила сломанные и забытые вещи.

— Я купил тебе подарок, — говорит он тихо. — Хочешь посмотреть?

Я хихикаю.

— Почему это звучит так, будто ты собираешься расстегнуть штаны?

— Я не об этом, — он делает паузу. — Хотя… полезно знать. На потом.

Жар медленно разгорается у меня внизу живота.

— Потом, — повторяю я.

Я постоянно ловлю себя на горько-сладких обрывках того, что могло бы быть. Может, где-то в альтернативной вселенной другая Гарриет и другой Нолан сидят у камина без ультиматумов над головой. Может, они счастливы.

Нолан отстраняется и устраивается на пледах, его взгляд становится серьёзным. Вспышка тепла, короткий дождь магических искр, и у меня на коленях появляется коробка. Она завернута небрежно, крафтовая бумага, скреплённая скотчем, неровные края, и моё сердце снова болезненно ёкает. Я представляю, как Нолан заворачивал её сам. Без магии. Просто он.

Я осторожно поддеваю скотч и разворачиваю бумагу.

— Там не что-то такое уж и грандиозное, — заранее говорит он. — Не хочу, чтобы ты слишком радовалась.

— Поздно, — напеваю я. — Мои ожидания уже вышли из-под контроля.

— Без давления, — бормочет он, поднимая руку и грубо почесывая затылок.

Я смеюсь, когда, наконец, разворачиваю бумагу.

Это старый ящик для снастей. Тёмно-синий, выцветший. Потёртости там, где его брали и ставили, вероятно, сотни раз. Я прикладываю свои пальцы к отпечаткам, те совпадают, и улыбаюсь.

— Думаю, с океаном я уже наобщалась, — говорю я, постукивая пальцами по ручке. — Но он прекрасен. Спасибо.

Я, может быть, буду хранить в нём специи на кухне. Или украшения наверху.

Он закатывает глаза и тянется к маленькой защёлке спереди металлической коробки.

— Это просто футляр для подарка, чудовище. У меня не было нормальных коробок. Давно я никому ничего не дарил.

Нолан отщёлкивает замок и поднимает крышку.

Внутри аккуратно сложенный отрез ткани, из того же материала, что и его варежки, которые до сих пор запихнуты в карманы моего розового плаща у двери. Я провожу ладонью по мягкой поверхности.

— Шарф, — объясняет он. — Тот магазин, о котором я тебе говорил. В тысяча девятьсот семьдесят восьмом? Там продавали и шарфы тоже. Я, эм… нашёл его у себя в квартире. Подумал, тебе понравится комплект.

Я вынимаю его из коробки. Ткань плотная и уютная, не изношенная временем, как варежки. Цвет тоже чуть ярче, словно пряжу купили совсем недавно. Я провожу пальцами по неровным рядам вязки.

— Я думала, ты говорил, что это был тысяча девятьсот семьдесят шестой.

— Что?

— Ты говорил, что купил варежки в тысяча девятьсот семьдесят шестом году.

— А. Ну… — он тяжело сглатывает. — Значит, шарф купил тогда же и просто потерял.

Я аккуратно обматываю шарф вокруг шеи. В самом низу вышиты инициалы. Н.К… Мне нравится, что, даже настаивая на том, чтобы солгать