Ангел за маской греха - Алиса Бренди

И у меня самой вопросов было не меньше, и все они роились в голове, требуя ответов, которых пока не было.

Но обсудить мы ничего не успели. В темноте замелькали огни, синие и красные, режущие глаза яркими, пульсирующими вспышками.

Дальше все происходило как в тумане. Сначала приехала полиция, потом скорая. Из темноты выныривали силуэты людей в форме, луч фонаря скользил по лицам, по деревьям, по земле. Кто-то подошёл ко мне, присел на корточки рядом с открытой дверцей машины. Женщина — фельдшер, судя по всему. Она осмотрела меня быстро, но тщательно: посветила в глаза маленьким фонариком, проверила пульс, осторожно прощупала шею там, где впивалась верёвка. Задавала вопросы: как я себя чувствую, болит ли что-то, кружится ли голова. Я отвечала односложно, механически, всё ещё не до конца осознавая, что всё закончилось.

Потом они пошли к Паше, достали его из ямы. Я видела, как несколько человек склонились над его телом, как кто-то достал аптечку, как его начали приводить в чувство. Через несколько минут он застонал, зашевелился. Очнулся. Я отвернулась, не желая видеть его лицо.

Ко мне подошёл полицейский — молодой парень с усталым лицом и блокнотом в руках. Он спрашивал, что произошло, и я рассказывала, стараясь говорить связно, несмотря на то, что голос срывался и дрожал. Рассказала, как очнулась в лесу связанной, как Паша копал яму, как признался, что это он был за рулём той машины, которая убила моих родителей. Как он пытался меня задушить. Полицейский записывал, кивал, иногда переспрашивал. Потом попросил подождать — понадобятся ещё показания, но чуть позже.

Пашу погрузили в полицейскую машину. Он шёл сам, но его поддерживали под руки двое сотрудников. Я видела, как мелькнул его силуэт в свете фар, как его усадили на заднее сиденье и захлопнули дверь. Потом машина уехала, увозя его туда, где ему и место — за решётку.

Скорая предлагала госпитализацию, но Дима сказал, что отвезёт меня в больницу сам.

Мы приехали в больницу через двадцать минут. Дима провёл меня в приёмный покой, не отходя ни на шаг, и держал за руку. Меня осмотрел дежурный врач. Он проверил рефлексы, задал кучу вопросов про головную боль, тошноту, головокружение. Потом отправил на рентген — нужно было убедиться, что нет серьёзных повреждений.

Рентген ничего страшного не показал. Небольшое сотрясение мозга, пара ссадин и царапин на руках и ногах, синяки на запястьях и щиколотках от верёвок, ссадина на шее. Врач обработал все раны антисептиком — жгло неприятно, но терпимо, — наложил пару пластырей, выписал обезболивающее. Дал рекомендации: покой, никаких физических нагрузок, не смотреть в экраны хотя бы пару дней, побольше спать, избегать яркого света и громких звуков. Если появится сильная головная боль, тошнота или рвота — сразу к врачу. Но в целом, мне очень повезло. Учитывая обстоятельства, всё могло закончиться куда хуже.

Мы сели в машину. Я даже не спросила, куда он меня везёт — к себе или ко мне. Мне было совершенно всё равно. Я просто сидела на пассажирском сиденье, откинув голову на подголовник, и смотрела в окно. За стеклом мелькали огни ночного города — размытые жёлтые пятна фонарей, редкие машины, пустые улицы. Всё казалось нереальным, будто я смотрела на это из какого-то параллельного мира.

Через несколько минут зазвонил его телефон. Дима бросил взгляд на экран и взял трубку, не отрываясь от дороги.

— Слушаю, — сказал он коротко.

Я не слышала, кто говорил на том конце, но судя по тому, как напряглось лицо Димы, это был кто-то из полиции. Он слушал внимательно, молча, лишь изредка кивая, хотя собеседник его не видел. Я повернулась к окну, но периодически поглядывала на него украдкой. На его профиль — чёткие линии скул, сжатая челюсть, сосредоточенный взгляд, устремлённый на дорогу.

Он спас меня. Снова спас. Нашёл в темноте, в лесу, успел вовремя. Как он вообще узнал, где я? Как догадался? Внутри разливалось что-то тёплое и благодарное, смешанное с остатками страха и усталости. Я была жива благодаря ему. И это ощущение — что он рядом, что я в безопасности — было таким острым, таким пронзительным, что комок подступил к горлу.

Наконец он коротко попрощался и положил трубку. Несколько секунд молчал, потом выдохнул и покачал головой.

— Мудак, — произнёс он с каким-то холодным презрением. — Юлил, как уж на сковородке. Пытался отмазаться, придумывал всякую чушь — что ты сама с ним поехала, что вообще всё было не так. Но в итоге всё равно сдался. Признался. — Он бросил на меня быстрый взгляд. — У него просто не было выбора. Улики, свидетели. Куда ему деваться. — Помолчал. — Хочешь, расскажу, что сказал следователь?

Я задумалась на секунду. Полиция, следователи, допросы — всего этого было так много за последние месяцы, что я уже устала. Но теперь всё было по-другому. Теперь я знала, кто убийца. Знала точно, без сомнений. Его поймали. Он сознался. Всё логично. Всё сходится. Нет того странного, мутного чувства, которое было с Егором — когда что-то внутри шептало, что здесь не всё так просто, что чего-то не хватает. Сейчас всё встало на свои места. Паша убил моих родителей. Паша пытался убить меня.

Но мне не хотелось об этом думать. По крайней мере, сейчас. Я хотела обо всём этом забыть — о Паше, о яме, о верёвке на шее, о том, как я ползла по земле, цепляясь за коряги. Хотела просто выдохнуть, закрыть глаза и не возвращаться к этому хотя бы пару часов. Но всё равно один вопрос не давал покоя, сидел занозой в голове и требовал ответа.

— А Егор? — спросила я, глядя на него. — Ведь отравление и стрельба — это точно его рук дело. Какое ему было дело до меня?

Дима бросил на меня быстрый взгляд, потом снова перевёл взгляд на дорогу.

— Следователь рассказал вкратце, — начал он. — Они с Пашей друзья с детства. Пономарёв несколько лет назад очень крупно влип — перешёл дорогу одной банде. Связался с наркотиками, то ли задолжал кому-то, то ли кого-то кинул — этого я не знаю. В общем, ему грозило серьёзное дерьмо. И этот мудак его выручил. Как именно — неизвестно, но вытащил. Может, связи использовал, может, деньги заплатил, может, ещё что — не суть. Главное, что Пономарёв после этого был ему по уши должен. — Дима помолчал, сжимая руль. — И когда Паша понял, что ты можешь его вспомнить, он надавил на Егора. Сказал, что если