По ту сторону бесконечности - Джоан Ф. Смит

была на ногах и вся извелась от нервов и предвкушения. От предвкушения, потому что… эй, это был первый парень, в которого я влюбилась. Мой красный шарик памяти, этакое карамельное яблочко.

А нервничала я потому, что крайне редко сомневалась в том, как будут развиваться события. Но сейчас из моего романа под названием «Обычная жизнь» вырвали целую главу. Это могло означать только одно: что бы ни происходило с Ником, это было как-то связано с моей матерью.

Он направлялся сюда, чтобы убедить меня сделать что-то для него, и как раз в середине нашего разговора – бум!

Пустота.

Я лежала, забрасывая идеи во вселенную, как удочку с блесной, пытаясь выудить сценарий, который заполнил бы слепое пятно в моем всевидении. Но оно было похоже на действующий вулкан, поднимающийся из океана. К слепому пятну невозможно было приблизиться.

Я могла бы пойти с Ником в редакцию газеты, но тогда мы не влюбимся и он умрет.

Я могла бы не идти с ним и дождаться начала занятий в школе. Тогда мы будем вынуждены каждый день сталкиваться на занятиях, и всякий раз при виде меня, то есть живого напоминания о его неудаче, он будет испытывать жгучий стыд.

И снова никакой любви. А потом – смерть Ника.

Каждый сценарий, которому я следовала, заканчивался одинаково: никакой любви. Только смерть.

Я стояла в своей спальне и ждала, когда он постучит. Провела костяшками пальцев по маминому колодцу желаний. Вздохнув, обмакнула палец в баночку с бальзамом, провела им по губам и попыталась смириться с тем, что неизбежно должно было произойти: я покажу кому-то самую уязвимую часть себя.

Снаружи раздались звуки, что вскоре станут для меня привычными: лязг велосипеда, три быстрых шага, скрип резиновых подошв о коврик, который мой дядя менял каждые три месяца – привычка, которую он перенял у Кэм.

В телефоне Ника играл его любимый подкаст. Тот самый, ведущий которого скрывал от всех свою личность – и все эту тайну отчаянно хотели раскрыть. Все, кроме меня. Потому что я знала, что он подрабатывает на стройке в Пенсильвании, живет в подвале у своей тети и по вечерам изучает поэзию в магистратуре. Я подошла к двери и еле подавила вздох.

– Это ты, – сказал Ник вместо приветствия. Из-за сетки на двери его черты выглядели смазанными и затененными. Он посмотрел вверх. – Раньше с вашей крыши свисало около тридцати «музык ветра».

– Знаю. Мы их убрали. Они слишком громко звенели по ночам.

Он намотал шнур наушников на запястье и теперь легонько его раскачивал.

– Мы можем поговорить?

О да.

– Думаю, да.

При виде еле заметных тревожных морщинок у его глаз мое сердце, моя душа – что бы там у меня внутри ни находилось – вспыхнуло, как горелка, у которой резко выкрутили колесико. Правда, у горелки было два огонька. Один жарко пылал оранжево-красным – это был огонек желания или, скорее, предвкушения этого самого желания. Пламя второго было прохладным, лимонно-желтым – цвет нетерпения или, может, напускного терпения, потому что мне его всегда недоставало, но приходилось притворяться, что это не так. Я попыталась незаметно вздохнуть, готовясь к тому, что было для меня крайне непривычно. К нависшей надо мной неопределенности.

Следующие несколько минут отпечатались в моем сознании, но что будет дальше? Моя мать имеет какое-то отношение к нашему разговору, и мне придется это пережить, чтобы быть уверенной: Ник проведет тут достаточно времени и успеет влюбиться.

Ник перевернул кепку козырьком назад:

– Мне нужно, чтобы ты поговорила с тем репортером.

Я подняла крючок, толкнула дверь, заставив Ника шагнуть в сторону, и вышла к нему на крыльцо. Его лицо раскраснелось, на переносице виднелись веснушки.

– С каким репортером?

– Джо Ди-Пьетро. Он написал статью о… том, что случилось два дня назад.

Я постаралась сохранить невозмутимое выражение лица:

– Какую статью?

Ту, что лежит у меня на столе.

– О, хорошо. Хоть один человек в городе ее не читал.

– Мне же не сто лет. Я не читаю местных газет.

– Эта статья вышла в «Вудлендской газете». В ней все… скажем, не слишком верно написано. Там про то, как я спас мистера Фрэнсиса. А о тебе – ни слова.

Он был высоким и худым. Казалось, что он буквально родился в раздевалке, со шлепанцами Adidas на ногах и блокнотом, чтобы отмечать лучшее время на дорожке. Вот что было странным в моем даре (ладно, это лишь одна из многих странностей): я не знала, что буду чувствовать в будущем. И я не знала, что эмоции будут искриться у меня в животе, как пузырьки шампанского, или что я смогу почувствовать вкус кислорода в собственных легких. Я изобразила вежливую улыбку:

– И что именно я должна рассказать этому репортеру?

– Как все было на самом деле.

Я скрестила руки на груди:

– И зачем?

Складки возле его рта углубились. В отчаянии? Нетерпении?

– Потому что это неправильно.

Я склонила голову набок, делая вид, что обдумываю его ответ.

– А меня все устраивает. – Я повернулась и положила руку на дверь. – Что-то еще?

Я никогда (лично) не видела, чтобы кто-то бледнел на глазах, но теперь разглядела во всех подробностях. Краска схлынула с лица Ника, превратив персиковые щеки в белую бумагу.

– Подожди… Что? Но почему ты не хочешь признания?

Я еле сдержала улыбку:

– А ты почему хочешь разделить со мной славу?

– Потому что… – Он сердито поправил кепку. – Потому что мистера Фрэнсиса мы спасли вдвоем.

– Ну так притворись, что ты был один. Я не хочу привлекать к себе внимание. Я и так тут новенькая и не хочу начинать последний год в школе с того, что мое имя мелькает в новостях.

– Но ведь все было не так! – Ник повысил голос. – Мистер Фрэнсис до сих пор жив только потому, что ты была там. Ты помогла мне его вытащить. Ты делала искусственное дыхание, ты звонила 911…

– И что?

Он нахмурил брови:

– А то, что я не заслуживаю всей этой похвалы.

Я прислонилась к тонкой полоске винилового сайдинга между сетчатой дверью и перилами:

– В чем дело? Тебе не нравится всеобщее внимание?

– Мне кажется… – Ник помолчал, подыскивая правильное слово. – Это обман.

Я провела языком по губам, перебирая камешки своих воспоминаний – а их было бесконечное множество, если учесть все события прошлого и будущего этого мира. Обычно я этого не делала, не взбиралась на эту гору памяти. Бесконечный поиск нужного события был утомителен, череп болезненно трещал от каждого воспоминания, которое я вызывала. В голове у меня было бесчисленное множество ключей, и тысяча из них могла бы подойти к этому замку – открыть мне причину, по которой Ник настаивал на том, чтобы сказать правду. Я пыталась отыскать ключ, который объяснил бы мне, почему этот мальчик вынужден таскать на своих плечах такой тяжелый груз.

Я нашла пропущенный гол и тут же – финальный свисток на чемпионате по футболу. Ребенка, рыдающего после того, как его собаку усыпили. Не то.

Я стала карабкаться дальше, пробивая себе путь. Все дальше и дальше. Мертвая бабушка. Ник сидит за деревянным столом, рядом – зеленая лампа, отец маячит за его спиной, как воздушный шарик. Вокруг Ника – куча разнообразных приборов. Вспомогательные технологии. Скринридер, ручка, похожая на термометр. На его лице – страдание и борьба. Отец улыбается, скрестив руки на груди, и в его улыбке смешались терпение и грусть.

Подкаст.

Ага.

– Что твои родители обо всем этом думают? – спросила я.

– Я не рассказал им правду, – ответил Ник и понизил голос: – Пока.

– Значит, ты думаешь, что если статью поправят…

– То город перестанет сходить с ума от этой истории. Да.

– Люди почти не читают опровержений.

Он нахмурился:

– Подожди. Откуда ты знаешь?

Я пожала плечами:

– Твиттер.

– Джо Ди-Пьетро, репортер… Он сказал, что, если ты расскажешь свою историю, он напечатает опровержение. – Он посмотрел на меня большими честными глазами. – Ты же поговоришь с ним?

Я покачала головой:

– Мне жаль. Правда.

Ник разочарованно скривился:

– Не знаю, что и сказать.

Он повесил провод на шею и принялся дергать за болтающиеся наушники.

Я замолчала, чтобы собраться с мыслями, и подняла глаза к небу. Потом ткнула пальцем в наушники:

– Что там у тебя? Что-то стоящее?

Он моргнул:

– Что? Это… «Любители загадок». Это…

– Подкаст, – перебила я. – Да, я знаю.

– И как тебе?

Я прикусила внутреннюю сторону щеки, собираясь выдать последний кусочек доступной мне информации. Последний поворот на моем внутреннем