Невеста для Белой Короны, или как не влюбиться и не умереть во Дворе - Анна Флин

На секунду хочется закричать, но я проглатываю это желание вместе с воздухом. — Волосы отрастут, — бросаю резко и делаю шаг вперёд, почти вторгаясь в её личное пространство. — А мозги — нет. Подумайте, кого выгоднее оставить. Я говорю это не умоляя. Не прося. Я давлю. Вижу, как у одной служанки дёргается уголок глаза, как другая невольно переводит взгляд с меня на строй, словно прикидывая, сколько здесь действительно думающих голов. Они молчат долго. Слишком долго. В этом молчании слышно всё: скрип ткани, чьё‑то неровное дыхание, далёкий звон металла во дворе. Я чувствую, как пот холодит спину, как по шее ползёт капля, но лицо остаётся неподвижным. Вижу, как они взвешивают. Риски. Возможности. Последствия. Как будто я не человек, а ставка. Наконец старшая служанка медленно сжимает губы. На её лице появляется выражение человека, который принял решение, за которое потом придётся отвечать. — Ещё одна выходка — и ты исчезнешь. Смотрю ей прямо в глаза. — Договорились, — отвечаю я. Уголок моих губ приподнимается. Улыбка выходит тонкой, почти вежливой. Опасной. Дальше начнётся ад... Для них, естественно. Не для меня.

Прошло 4 месяца

Четыре месяца в Белом дворце звучат красиво. Почти как отпуск. Почти как курорт. Почти как место, где тебе приносят виноград на серебряном подносе, поправляют подол и называют «милая», даже если мысленно прикидывают, как бы ты смотрелась в роли коврика у входа.

На деле это четыре месяца, когда тебя будят криком, кормят роскошью так, будто извиняются за предстоящие издевательства, но наказывают за неправильный вдох. Буквально. И каждое утро начинается с бодрящей мысли: «я вообще ещё человек или уже нет?» . Солнце здесь всегда какое‑то демонстративное. Бледное, холодное, самодовольное. Оно отражается от белого камня стен, от полов, от колонн и бьёт в глаза так, будто специально напоминает: расслабляться не стоит, ты здесь не гость. И да — я всё ещё с короткими волосами. Они за эти месяцы отрастли… сантиметра на два. Максимум на три. Я знаю это точно, потому что измеряю их взглядом в зеркале каждое утро. Смотрю на своё отражение и думаю: «Ну что, подсознание, это всё, на что ты способно? Ни регенерации, ни бонусов, ни хотя бы красивой трагической драмы?» Где компенсация за моральный ущерб, боль и унижение? Желательно с процентами.

Первую неделю я выживаю.

Не в красивом, метафорическом смысле, где героиня стоит под дождём, смотрит в небо и крепнет духом. Нет. Я выживаю буквально. На уровне: как правильно дышать, чтобы это не сочли дерзостью. Как идти, чтобы шаг не показался слишком уверенным. Как стоять, чтобы спина не была «слишком прямой» — потому что слишком прямая спина тут воспринимается как вызов системе. Выходкой считается всё. Слишком быстрый взгляд — выходка. Слишком медленный поклон — выходка. Лицо, на котором кто-то уловил мысль, — почти преступление. Служанки — это не просто обслуживающий персонал. Это военная структура, спецслужба и палачи в одном лице. Они одинаковые. Настолько одинаковые, что иногда мне кажется, будто они не рождаются, а собираются где-то в подвале дворца из белого камня и холодного презрения. Они ходят бесшумно. Не шагают — скользят. Будто сами стены выталкивают их вперёд. Они знают всё. Кто где спал. Кто сколько съел. Кто ночью ворочался. Кто задержал дыхание, когда мимо проходила старшая. Кто моргнул не вовремя. Единственное, чего они не знают, — почему я всё ещё не плачу при них. Я вижу это в их взглядах. В этих коротких, цепких осмотрах с головы до ног, где в глазах читается один и тот же вопрос: «Ну когда?» Когда она сломается. Когда опустит глаза. Когда станет удобной. Иногда они смотрят на меня так, как смотрят на мебель. Новую. Слишком заметную. Ту, что пока не вписалась в интерьер. Но я плачу. Иногда. Но только ночью. Ночью, когда дворец затихает и белый камень наконец перестаёт слепить, я зарываюсь лицом в подушку и плачу так тихо, будто сам звук слёз здесь карается дополнительными часами службы. Плачу, сжимая зубы, пока челюсть не начинает ныть. Я плачу не из-за Сынов Белой Крови — мне до них всё ещё как до другой галактики, желательно без визы и пересадок. Я плачу из-за бессилия. Из-за того, что у меня отняли тело, привычный мир — и даже не удосужились спросить, согласна ли я участвовать в этом фарсе. Иногда между всхлипами приходит абсурдная мысль: если это кома, то моё подсознание — редкостный садист . Могло бы придумать что-нибудь попроще. Например, тропический остров. Или хотя бы апокалипсис, где можно бегать в кроссовках и не улыбаться по расписанию. Но нет. Белый дворец. Белые стены. Белые правила. Белая улыбка, которую надо носить, как маску. Иногда лежу и думаю, что здесь всё построено не для жизни, а для опытов. Как лаборатория. Только вместо крыс — мы. А вместо сыра — иллюзия шанса. Утром меня будят криком. Не словами — именно криком. Резким, металлическим, таким, будто в голосе встроен колокол. Подъём. Быстро. Немедленно. Если ты проснулась на секунду позже — ты уже виновата. Матрас убирается. Платье надевается. Волосы… я машинально тянусь к ним и каждый раз натыкаюсь на пустоту. Это всё ещё больно. Каждый раз. Но лицо остаётся неподвижным. Потому что здесь боль — это роскошь. Её можно позволить себе только в одиночестве. «Ладно. Ты хотела испытаний? Получай. Только не жалуйся потом». Потом вытираю лицо тыльной стороной ладони, делаю медленный вдох, выпрямляюсь и смотрю на своё отражение уже без слёз. И говорю себе — спокойно, почти холодно: «Ладно. Значит, играем по-взрослому. Играем в долгую». ШКОЛА ОСНОВ.... Они называют это Школой Основ. Я называю это курсом подготовки живых украшений с функцией дыхания. Каждый раз, когда это название произносят вслух, у меня внутри что‑то ехидно хмыкает: школа . Конечно. Самое место для развития личности — дворец, где за лишний вдох могут отправить мыть полы до посинения. Нас учат: ходить так, будто мы плывём, а под ногами не мрамор, а чьё‑то терпение; молчать так, будто в голове вакуум, а не мысли, сомнения и желание сбежать; улыбаться так, будто нам никто никогда не делал больно и не собирается начинать прямо сейчас; сидеть прямо, чтобы не «осквернять линию шеи». Последнее звучит как угроза. И чем дольше я здесь, тем сильнее уверенность — ею оно и является. В первый же день становится