Невеста с придурью. - Людмила Вовченко

воняло рекой, дымом, потом и старой овчиной. На запястье виднелась ссадина. Под ногтями — грязь.

Грязь.

Анна вскинула руки к голове, зацепила мокрые пряди и замерла. Волосы были длинные. Слишком длинные. Тяжёлые, спутанные, и вовсе не того ощущения, к которому она привыкла. Они липли к щекам, шее, плечам. Чепца на голове не было. Под пальцами — кожа, дрожащая от холода.

Она медленно подняла глаза на женщину.

— Это что? — спросила она шёпотом.

В комнате повисла тишина.

Мужчина с переломанным носом хмыкнул. Другой, помоложе, переступил с ноги на ногу. Женщина в плате даже не моргнула.

— Это мой дом, — ответила она сухо. — И если ты вправду так ударилась головой, что не понимаешь очевидного, то день у меня будет длиннее, чем я думала.

Анна уставилась на неё во все глаза.

И в эту же секунду где-то на самом краю сознания, как тонкий нож, мелькнуло имя.

Беатриса.

Не «госпожа», не «женщина», не «хозяйка». Беатриса.

Имя пришло само, без усилия, без размышления, будто давно лежало внутри и просто поднялось наверх.

Анна вздрогнула.

Женщина заметила это.

— Узнала всё-таки.

Анна медленно кивнула, хотя совершенно не понимала, почему кивает.

— Хорошо. Значит, не окончательная дура, — сказала Беатриса де Монревель. — Мартен, дай ей воды. По чуть-чуть.

Мужчина с переломанным носом подал ей деревянную кружку. Анна взяла её обеими руками и тут же почувствовала ещё один удар странности — кружка была шершавая, тёплая, пахла деревом и дымом, и пальцы знали, как её держать. Но в глубине, очень глубоко, всплыло иное: белая керамика, гладкий край, холод стеклянного графина, чистая вода без запаха…

Мысль мелькнула и исчезла так быстро, что Анна даже не успела удивиться.

Вода оказалась прохладной, с лёгким привкусом дерева и железа. Она выпила жадно, закашлялась и прижала кружку к груди.

Беатриса смотрела, не скрывая неодобрения.

— Я предупреждала твоего отца, — сказала она наконец. — Если мне везут невестку, которая не умеет ходить по дороге, это дурной знак.

Слова были простыми, но в них сквозило раздражение женщины, у которой и без того хватает дел, а тут ей ещё привезли утопленницу с приданым.

Анна медленно перевела взгляд с Беатрисы на мужчин, потом на очаг, потом снова на неё.

Снова — будто острым краем по памяти — мелькнули другие лица.

Мужчина в тёмном плаще, тяжёлые удила, серый конь. Сухая женщина с чётками и губами, поджатыми как нитка. Телега. Грязь. Крик. Склон. Река.

Отец.

Мать.

Она сжала кружку так сильно, что пальцы побелели.

— Где… — Голос снова сорвался. — Где мой отец?

— Уехал, — ответила Беатриса. — И, надеюсь, уже достаточно далеко, чтобы не видеть, как ты приходишь в себя. Ему и без того было не по себе.

Анна нахмурилась.

Не по себе.

Да. Было. Она это вдруг увидела — отца, стоящего у края реки, мокрый плащ, бледное от злости лицо, тяжёлое дыхание. И мать — белая как воск, с глазами, полными не страха даже, а унижения. Потому что всё опять вышло мерзко. Некрасиво. С позором.

С позором.

Мысль резанула неожиданно остро. Анна сама не поняла, отчего ей стало так тесно в груди. Ещё час назад — или день? — или вечность? — всё это, кажется, казалось ей смешным. Упрямством. Победой. А сейчас от одного воспоминания о собственной мокрой, грязной, растрёпанной фигуре на берегу хотелось сгореть со стыда.

Она зажмурилась.

Беатриса подошла на шаг ближе.

— Ты меня слышишь, Анна?

Анна.

Имя тоже было её. И не её. Словно кто-то произнёс его изнутри головы и снаружи одновременно.

Она медленно открыла глаза.

— Слышу.

— Тогда слушай внимательно. — Беатриса говорила ровно, без крика, но так, что у мужчин за её спиной сразу вытянулись лица. — Ты жива. Это уже лучше, чем могло быть. Ты в доме Монревелей. До вечера останешься здесь, в малой комнате. Лечить твою гордость мне некогда, а лечить твою глупость, боюсь, поздно. Но если ты в ближайший час не начнёшь снова шипеть, царапаться и вопить, как до реки, я сочту это добрым знаком.

Мужчина помоложе фыркнул и тут же сделал вид, что кашляет.

Анна медленно посмотрела на него.

Лицо у него было совсем молодое, загорелое, с мягким ещё ртом и веснушками на переносице. Волосы пахли козьим жиром. Башмаки — мокрой землёй. И у него под ногтями, Господи помилуй, тоже была грязь.

Странное раздражение подкатило к горлу.

Не на него даже. На всё. На комнату, на запах, на мокрую ткань, на липкие волосы, на собственное тело, которое дрожало не переставая.

— Мне надо помыться, — сказала она прежде, чем успела подумать, как это прозвучит.

Все трое уставились на неё.

Беатриса вскинула брови.

— Что?

— Помыться, — повторила Анна, уже тише, потому что сама услышала в своём голосе что-то слишком резкое, чуждое этой комнате, этому веку, этим людям. — Мне… мне холодно. И… — Она сглотнула. — Я воняю.

Повисла такая тишина, что слышно стало, как в очаге лопнула смоляная полешка.

Потом молодой прыснул в рукав. Мартен посмотрел на потолок. Беатриса де Монревель медленно, очень медленно опустила взгляд на мокрую юбку Анны, на грязный подол, на спутанные волосы и произнесла с сухим изумлением:

— Надо же. Ты заметила.

Анна почувствовала, как у неё краснеют щёки.

— Это смешно? — спросила она.

— Нет, — ответила Беатриса. — Это неожиданно.

Она отвернулась к мужчинам.

— Жеро, скажи Алис, пусть нагреет два котла воды. И пусть найдёт чистую рубаху. Не праздничную. Просто чистую.

Молодой кивнул и исчез