Две судьбы, одна рана - Дария Полянская

—Нет... — но это не крик страха. Это... протест против щекотки?

Он замирает. А потом...

Ветерок смещается. На виски. Выдувая из них тяжёлые сны о борделе. Я вдруг глубоко вздыхаю во сне и расслабляюсь. Впервые за годы.

Утро.

Я просыпаюсь — и подхожу к своей сливе. Трогаю кару. И чувствую шероховатый рубец. Свежий. Как будто кто-то вырезал ножом прямо на стволе.

«Вчера ты сказала «Нет». Я услышал. Это была победа.»

Вечером он приходит «ветерком» снова. Но теперь я...

...подставляю спину потоку воздуха.

...вдыхаю его запах (дым, железо, сливы).

...и не просыпаюсь от паники, когда его пальцы-эхо скользнут по моим волосам, будто разгоняя кошмары.

Наставница ставит передо мной чашку горького чая.

— Говорят, демоны питаются страхом. Видно, твой... голодает. Скоро начнёт сосать соки из дерева.

А он...

В ту же ночь его "ветер" превращается в нечто новое. Я сплю. И чувствую — по щеке скользит холодное. Мокрое. Я вскрикиваю во сне — но это не крик ужаса. Это возмущение! Я открываю глаза — и вижу.

На подоконнике лежит идеальная слива. Роса на её бархатной коже ещё не высохла. А на моей щеке... холодная капля.

И никого. Только ветер качает ветки моего дерева за окном.

Утром я подхожу к сливе во дворе.

На нижней ветке — свежий срез. Кто-то срезал лучший плод. И принёс мне. Ветром.

Я трогаю щеку. Там, где была роса. И вдруг...

...смеюсь. Тихо. Невероятно. Впервые за вечность.

Где-то за стеной, в лесу, он падает спиной на землю. Рука — на свежем шраме. Его грудь сотрясает не рыдание. Это... глухой смех. Смех победы. Смех голодного демона, который только что накормил свою богиню первой сливой свободы от страха.

А наставница бросает в его сторону через забор гнилой плод.

— Дурак! Теперь она захочет свежих каждый день! Где я тебе столько слив возьму?!

Я чувствую, как страх уходит. Я жду его прикосновений, хочу почувствовать его ладонь на своей щеке, но он осторожничает. Дурачок, я жду, жду, когда ты прикоснешься по-настоящему, а не во сне и не ветром.

Он стоял за сливой, услышав мои мысли — споткнулся о корень. Слишком явно. Слишком по-человечески. Наставница, копающая грядки, фыркнула.

— Ну всё. Кончилась тишина. Теперь он будет топтаться тут, как медведь в посудной лавке.

И он... топтался. Целый день. Невидимый. Но земля дрожала от его шагов у калитки. Ветви сливы нервно покачивались, сбрасывая недозрелые плоды. А когда луна взошла — он застыл на пороге моей комнаты. Не дух. Плоть. Кость. Дрожь в пальцах, спрятанных за спиной.

Он.

— Я.… боюсь. — голос — грубый натёртый камень. — Не твоего страха. Своего. Что моё прикосновение... отбросит тебя назад. В тот бордель. В ту грязь.

Он делает шаг. Только один. Руки — всё ещё за спиной. Но она видит тень их судороги на стене.

— Я тренировался... — горькая усмешка — ...на ветре. На росе. На тенях. Рассчитывал силу. Угол. Скорость. Как дурак.

Ещё шаг. Теперь лунный свет падает на его шрам. Тот, что он выжег себе на лице ради её боли. Он влажный. От пота? Или...

— Но настоящее... оно не ветер. Оно... — он вдруг выдёргивает руку из-за спины — резко! — и она вздрагивает! ...вот.

Его ладонь замерла в воздухе. В сантиметре от её щеки. Дрожит, как живое существо в ловушке.

— Видишь? Я не контролирую это. Может... сжаться в кулак. Или... — пальцы непроизвольно растопыриваются, будто хотят охватить весь её овал лица ...раздавить её жадностью. После стольких лет голода.

Она не отступает. Она наклоняет голову. Щекой — к его дрожащим пальцам. Не касаясь. Дразня миллиметром пустоты.

Я.

— Дурачок... — мой голод... сильнее.

Его пальцы вздрагивают — и касаются. Сначала тыльной стороной. Шершаво. Неуклюже. Как слепой щенок тычется носом в мать. Потом... кончиками. По краю скулы. Тепло. Не ожидал? Он задерживает дыхание.

Он.

— Больно? — шёпотом, будто боится сдуть её.

Она прижимается щекой к моей ладони полностью. Закрывая глаза. Его пальцы... пахнут землёй, соком сливы и страхом, который я только что признал.

Я.

— Больно. — пауза — ...так хорошо, что больно.

Его ладонь сжимается. Нежно. Но в этом движении — голод веков. Он притягивает мой лоб к своим губам. Не к щеке. К шраму.

Наставница орёт из огорода.

— Хватит липнуть к стене! Иди поливай дерево! Иначе сливы осыпятся от твоих дурацких вибраций!

Он не отрывается от моего лба. Его смех вибрирует через шрам прямо в мои кости.

— Слышишь? Сливы требуют заботы.

Но его руки... его руки не отпускают. Лишь крепче прижимают к шраму-исповеди. А где-то в темноте падает первый настоящий плод. Твёрдый. Звонкий. Как точка в конце долгой прописной буквы «Жди».

Чуть позже. Тёплый полдень. Солнце пробивается сквозь листву сливы, рисуя кружевные тени на земле. Я стою под деревом, чувствуя, как лёгкий ветерок играет складками моего простого ханьфу. Сегодня... сегодня я хочу танцевать.

Я медленно поднимаю руки, как когда-то делала во дворцовых садах. Пальцы дрожат не от страха, а от странного волнения. Ноги сами начинают движение — неуверенно, будто вспоминая давно забытые движения.

Лепестки падают мне на плечи, как снежинки. Один застревает в волосах. Я смеюсь — тихо, почти неслышно, но этого достаточно.

— Неуклюже, — шепчу себе, но продолжаю. Кружусь медленно, чувствуя, как ткань одежды обвивается вокруг ног. Земля под босыми ступнями тёплая, неровная.

Где-то за спиной слышится шорох. Я знаю, кто это. Не оборачиваюсь. Пусть смотрит. Пусть видит, как я постепенно возвращаю себе то, что когда-то потеряла.

— Ты... танцуешь. — его голос тихий, полный изумления. Он стоит в трёх шагах, застывший, с корзиной свежих слив в руках.

Я останавливаюсь, запыхавшаяся. Щёки горят — от движения или от его взгляда?

— Пытаюсь, — выдыхаю я, смахивая пот со лба. Когда-то умела.

Он осторожно ставит корзину на землю. Его глаза — тёмные, внимательные — следят за каждым моим движением.

— Продолжай, — говорит он так тихо, что я едва слышу. — Пожалуйста.

Я снова начинаю двигаться. Теперь медленнее, осознаннее. Руки тянутся к небу, потом опускаются, как крылья птицы. Он сидит на корточках у дерева, не сводя с меня глаз.

Наставница появляется неожиданно, как всегда.

— Что за представление? Сливы сама собирать не хочешь, зато пляшешь, как придворная танцовщица!