Пешка дьявола - Трейси Делани

тонких бретельках и с вырезом-хомутиком облегает мои изгибы, а затем расклешённо ниспадает на пол. Оно изысканное, элегантное, и, пожалуй, именно такое я бы выбрала, если бы мне предоставили возможность выбрать платье самой.

— О, Имоджен. — Мама отступает назад и прижимает руку к груди, ее глаза затуманиваются, когда она окидывает меня взглядом. — Ты похожа на ангела. Правда, Мейзи?

Мейзи — горничная, которую мне приставили Де Виль. Она милая девушка, но немного слишком чопорная. Надеюсь, мне удастся её немного раскрепостить.

Мейзи кивает: — Настоящий ангел, мисс Имоджен.

Ангел женится на дьяволе. Было бы смешно, если бы не было правдой.

Брайони, мой парикмахер и визажист, подходит ко мне с баллончиком лака для волос. — Ещё один пшик на дорожку? — Она не дожидается моего одобрения, прежде чем окутать меня дымкой тошнотворно пахнущего лака для волос.

Я закрываю глаза, и крошечные капельки воды падают мне на плечи. Мои каштановые волосы собраны на макушке, локоны ласкают шею. Я бледная, глаза сияют, и, хотя здесь тепло, кожа покрывается мурашками.

Сделав глубокий вдох, я беру у Мейзи букет кремовых и красных роз и обращаю внимание на маму. Сердце бьётся быстрее, чем у скаковой лошади, несущейся к финишу. Я стараюсь держаться молодцом, как для себя, так и для них, но в глубине души я боюсь того, что меня ждет.

— Скажи папе, что я готова.

Мама прижимает кончики пальцев к губам, посылает мне воздушный поцелуй и выходит за папой. Он возвращается вместе с ней, и, увидев меня впервые, замирает на месте.

— Разве она не прекрасна, Скотт? — спрашивает мама, когда он молчит.

— Да, прекрасна. — Его голос хриплый и надломленный, и на несколько секунд я представляю, что это не брак по договоренности, и что мужчина, ожидающий меня в часовне, — моя родственная душа.

— Пойдём? — Папа протягивает руку. — Мы не хотим заставлять Александра ждать.

И вот так реальность разбивает мои иллюзии вдребезги.

— Нет, — бормочу я. — Не хотим.

Папа не замечает моего сарказма. Он лучезарно улыбается, выпроваживает маму, Мейзи и Брайони из комнаты, а затем ведёт меня в коридор.

Часовня находится в поместье Оукли, но она достаточно далеко от главного дома, поэтому там стоят две машины, ожидающие у главного входа, чтобы отвезти нас туда. Мама садится в машину, которая стоит перед входом, и уезжает. Мы с папой садимся во вторую. Когда дверь с грохотом закрывается, моё сердце начинает колотится.

Это не навсегда. Это не навсегда.

Придерживайся плана.

Папа сжимает мне руку, и я отвечаю ему дрожащей улыбкой. Пять минут спустя машина останавливается у часовни. Я вижу её впервые, и она совсем не похожа на ту, которую я себе представляла. Я представляла себе уютное местечко, где могли бы разместиться человек двадцать-тридцать.

По моим подсчетам, здесь поместится около пятисот человек, и еще останется место.

Сглотнув, я жду, когда папа поможет мне выйти из машины. Боже, как бы мне хотелось, чтобы Эмма была рядом и поддерживала меня. Если бы меня предупредили о свадьбе раньше, она, возможно, смогла бы приехать, но она уже вышла на новую работу в местной газете в Бейкерсфилде. Просьба об отгуле не слишком расположила бы к ней нового начальника. То же самое и с другими моими друзьями. Никто не смог бы приехать, если бы уведомили всего за пять дней.

У меня щемит в груди. Мне следовало бы работать в Zenith, с нетерпением погружаясь в свою начинающую карьеру. Особенно после того, как мне сказали, что меня назначат в проектную группу, которая займется проектированием и строительством прототипа недорогой и устойчивой деревни в Малави. Такой, которую, в случае успеха, можно будет скопировать по всей Африке. Быть частью чего-то, что призвано сделать мир лучше, — это мечта, ставшая реальностью.

Это была мечта, ставшая реальностью, пока за мной не пришел Александр Де Виль.

Я здесь одна. Совсем одна. А когда мама и папа вернутся в Калифорнию, моя изоляция будет полной. Мне нужно найти друзей. Я не могу проводить время здесь. Без компании подруг. Возможно, Саския познакомит меня с кем-нибудь из своих друзей. В любом случае, мысль о следующих трёх месяцах в этом огромном поместье, где никого нет, кроме меня и, Боже, Александра, наполняет меня ужасом.

— Готова? — спрашивает папа, когда мы подходим ко входу.

Я отбросила меланхолию и заставила себя улыбнуться ради отца. — Да.

Музыка заиграла, как только мы вошли. Ряды незнакомцев встают со своих мест, вытягивая шеи, чтобы увидеть будущую миссис Де Виль. Зал переполнен, и моя оценка в пять сотен оказалась сильно преуменьшенной. Здесь, должно быть, как минимум семьсот или восемьсот человек.

Пока я иду в такт папиным шагам, я невольно задаюсь вопросом: а знают ли они, что это обман? Мне хочется кричать об этом на каждом углу, особенно когда люди улыбаются мне, словно знают меня, словно это лучший день в моей жизни, хотя на самом деле он худший.

Мой взгляд падает сначала на Александра, а затем на Николаса, стоящего рядом с ним в качестве шафера. Оба одеты в темно-синие визитные костюмы — как мне сказали, это британская традиция, — фалды сюртуков доходят до колен.

Николай поворачивается ко мне, но Александр продолжает смотреть в сторону, его поза напряжена, словно его позвоночник сделан из стали. Николай толкает брата, его губы шевелятся, хотя я не могу разобрать, что он говорит. Что бы это ни было, это не меняет положения Александра перед алтарем.

Несмотря на мою браваду на наших предыдущих встречах, у меня дрожат колени, когда я цепляюсь за руку папы, а внимание всех этих людей заставляет меня чувствовать себя более некомфортно, чем когда-либо в жизни.

Папа похлопывает меня по руке, когда мы подходим, а затем уходит. Я останавливаюсь рядом с Александром и отступаю назад. Я рискую взглянуть на своего будущего мужа, но он не оказывает мне такого же внимания. Его взгляд устремлён вперёд, а руки свободно лежат по бокам.

— Ты выглядишь… хорошо, — бормочет он уголком рта, и сначала я даже не уверена, что это он говорит.

— Откуда ты знаешь? — отвечаю я так тихо, что меня слышит только он. — У тебя глаза на затылке есть?

Он смотрит на меня, и я жду, что он проявит хоть какие-то эмоции. Я бы даже приняла раздражение, досаду или ярость. Всё было бы лучше, чем то, что он мне даёт: безразличие.

— У меня глаза повсюду. Тебе стоит это запомнить.

Снова повернувшись лицом вперед, он кивает министру, который понимает намек и