Хаос ворон - Эвелин Флуд

осуществил этот гребаный план, если бы знал. Или, может быть, осуществил бы. Гнев, который раздирал мою душу в течение нескольких дней, нет, недель — это не мелочь. Это требовательный зверь. Он хочет гребаной крови, и боли, и возмездия за Розу и Николетту. Я хотел, чтобы Катарина Корво почувствовала это, почувствовала хоть немного агонии, которая преследует меня каждое гребаное мгновение.

Но после того, как я провел четыре дня, наблюдая за ней, молчаливой и страдающей, я… я больше не знаю, чего он хочет.

— Что ты собираешься с ней делать? — Спрашивает Лео, и я медленно поворачиваю голову.

— Не задавай мне гребаных вопросов. — Мой голос подобен ледяному хлысту, и Лео отшатывается, его глаза перемещаются между мной и девушкой, которую я осторожно держу на руках. — Ты думал, я не узнаю, Лео?

Он сглатывает. — Я думал, ты будешь чертовски доволен...

— Я не отдавал подобных приказов. — Мой голос ровный. — Я потратил немного времени на себя, и ты воспользовался этим, Лео. И это не последний разговор на эту тему.

Пока я сидел взаперти в своей квартире, вливая в себя столько водки, что у меня буквально начинало двоиться в глазах, балансируя на грани отравления, скорбя по своей семье, Лео решил, что может вершить правосудие от моего имени.

Такое правосудие, о котором я бы никогда не попросил.

Потому что я знаю, каково это — закопать кого-то в землю. Уйти, представляя их в земле под собой, царапающихся, задыхающихся, умоляющих, вопящих о пощаде, которой не будет.

Я не крикунья.

— Они убили Никки, — рычит он. — Убили Розу. Тебя это вообще, блядь, волнует, Джио?

Я останавливаюсь, мои пальцы впиваются в кожу Катарины. Лео делает шаг назад, когда я поворачиваюсь к нему.

— Будь благодарен, Лео, — тихо говорю я. — Потому что, если бы я не держал ее прямо сейчас, то свернул бы тебе шею своими руками.

Его лицо теряет то немногое, что на нем еще оставалось. Он знает меня, знает с тех пор, как мы были детьми, и он знает, когда я говорю правду.

Он больше ничего не говорит, когда я выхожу. Джонно держит дверь открытой, молчаливый и бледный, когда я с кивком прохожу мимо него, и засовывает мой телефон мне в карман.

Интересно, будет ли там что-нибудь от моих родителей. Возможно, сообщение. Пропущенные звонки. Голосовые сообщения с вопросами, которые вызывают беспокойство из-за отсутствия ответа.

Я знаю, что этого не произойдет.

Мои мать и отец уже не в том состоянии, чтобы беспокоиться о чем-либо. Настолько, что они еще даже не знают о Розе.

Остановившись, я поворачиваюсь к Джонно. — Еще какие-нибудь мои приказы были нарушены?

Если моим родителям рассказали это без меня, я убью Лео. Сейчас же. Без вопросов и колебаний.

Он сглатывает. Качает головой, хотя она и падает вперед от стыда. — Куда ты идешь, Джи?

Я прохожу через общую зону Фаско, направляясь к главной двери. — Я забираю ее домой.

Я опускаю взгляд на девушку в моих руках.

Я позабочусь о том, чтобы она выжила.

А потом я сверну ей гребаную шею. Потому что она что-то знает о Розе, и я, блядь, не отойду от нее, пока она не скажет мне, что именно.

Катарина

Я дышу неглубоко, моя грудь чуть приподнимается, когда Джио бежит трусцой по кампусу. Я остаюсь безвольной в его объятиях, прислушиваясь к полувздохам и бормотанию вокруг нас, когда люди замечают это.

Я полагаю, трудно не заметить, что наследник Фаско пронес бессознательную Корво добрых полмили через границу.

Прискорбно. Но ничего не поделаешь.

Его дыхание едва сбивается, когда он начинает подниматься по ступенькам, ведущим в мои апартаменты.

Я делаю чуть более глубокий вдох. Обнадеживающий.

Может быть, там никого не будет.

Может быть, там пусто.

Но тихое ругательство Джио и стук двери, когда он пинает ее ногой, говорят мне об обратном. Я держу глаза закрытыми, когда раздаются тяжелые шаги, моя входная дверь распахивается.

И тогда начинается настоящий гребаный ад.

— Что ты, черт возьми, натворил?

Рев Данте эхом отдается в моих ушах, отдается в груди острой болью, когда Джио протискивается мимо него. Я замечаю, что его руки обвиваются вокруг меня немного крепче, прежде чем он входит в мое жилое пространство, как будто оно принадлежит ему.

— Не имеет значения. — Голос Джио становится резким. — Ей нужны антибиотики.

Крепкие руки обхватывают мое лицо, поглаживают скулу. Палец осторожно приподнимает мое веко, и мой глаз увлажняется от света, размывая лицо надо мной. Мне не нужно мое зрение, чтобы распознать прикосновение. — Отпусти ее, Фаско. Сейчас.

Доменико.

— А твой силовик, между прочим, вел себя совершенно невинно, Джованни.

И Люк — они все здесь.

В моем гребаном доме.

Но в груди у меня теплеет, совсем чуть-чуть. Они были здесь все время, пока меня не было?

Джио только притягивает меня ближе, приподнимая, пока я не чувствую его дыхание на своих волосах. — Я сделал то, что должен был сделать, — огрызается он. — Но она нужна мне живой. У вас здесь есть аптечка или нет?

— Очевидно, — огрызается Дом. — Положи ее на гребаный диван и отойди. Сейчас же.

— Если бы я собирался убить ее, я бы уже сделал это, — бросает ему в ответ Джио. Ему насрать, что он столкнулся лицом к лицу с двумя другими наследниками и одним крайне взбешенным силовиком. Его руки на удивление нежны, когда он укладывает меня на прохладную кожу. — Вколите ей этот антибиотик. У нее есть информация, которая мне нужна.

Он заглотил наживку.

В ответ я слышу щелчок спускового крючка. Голос Данте мрачен. — Убери от нее свои гребаные руки.

Джио не двигается. Я чувствую, как он нависает надо мной, его пальцы все еще задерживаются на моем лбу. — Лекарства.

Дом вмешивается в эти выяснения отношений надо мной, его тон сухой. Тон мужчины, который слишком хорошо знает реакции моего тела. — У меня есть предложение. Почему бы тебе не открыть глаза, Катарина, и не сказать нам, что тебе нужно?

Тишина.

Мои губы кривятся, и я приоткрываю глаза. Лицо Джио расплывается надо мной, рука Данте сжимает его плечо, когда они оба смотрят вниз на мое лицо.

Рот Джио приоткрывается. Я вижу, как он складывает кусочки воедино.

— Извини, Джио. — Я одариваю его легкой, ехидной, ни капельки не извиняющейся улыбкой. — Но у меня слишком много дел, чтобы торчать с тобой в камере.

Ярость, промелькнувшая на его лице, когда до него дошло, почти ужасающая. Если бы это не