Вторая молодость Фаины - Адель Хайд

Я даже привела ему аналогию карточной игры, потому что ничего другого мне в голову не пришло.

Кошко вздохнул:

— Есть, Фаина Андреевна, а что вы по этому поводу думаете? У вас есть подозреваемый?

Я кивнула:

— Думаю, что есть ещё один человек. Правда, доказательств у меня нет, но всё так складывается, что без этого человека ничего бы не получилось. Особенно там, между деревнями, на моей земле.

— Уж не градоначальника ли Екатеринбурга вы имеете в виду, Фаина Андреевна? — улыбнулся Кошко.

— Да, его, — коротко ответила я. — Михаила Ананьевича Нурова. Но обвинение выдвигать не готова, как говорится, не пойман — не вор.

— Да поймать-то дело нехитрое, — сказал Кошко. — Вот только помощь мне будет снова нужна.

— А скажите, Аркадий Никифорович, вы не знаете, Вышинский про него ничего не говорил?

— Вышинский молчит, Фаина Андреевна. Ему сейчас говорить нельзя.

— Почему?

— Потому как чем больше он говорит, тем больше получит. Так что пока он допрашивается только по одному делу — по-вашему.

Я покачала головой. Даже здесь, в императорской России, всё те же издержки правосудия. Украдёт кто-то пятак — и на каторгу по этапу. А здесь человек государство годами обкрадывал — и определить ничего не могут. Но вслух сказала:

— Может быть, эти письма помогут? Или, может быть, Аркадий Никифорович, клич кинуть?

Кошко недоумённо на меня посмотрел.

Я постаралась пояснить:

— Ну, как-то объявить об этом, и пострадавшие сами придут. Пообещать, что вернётся, ну хотя бы часть, людям, у кого он имущество отобрал.

— Идея интересная, — задумчиво произнёс Аркадий Никифорович. — Может, и будет иметь смысл. Да только я-то уже здесь ни при чём, Фаина Андреевна. Я же на государственной службе более не служу, но бывшим коллегам передам.

— Понятно... Тогда что, я вас нанимаю? — спросила я.

— Вот это дельный разговор, — улыбнулся Кошко.

— Давайте обговорим условия, — предложила я.

И мы договорились с Аркадием Никифоровичем о том, что делаем и что будем делать дальше, когда я уеду в Екатеринбург.

На том и расстались, договорившись встретиться в «Дононе».

* * *

В ресторацию на обед я прибыла пораньше. Оделась по-деловому — не скромно, но и не вызывающе. На мне было платье жемчужно-серого цвета с турнюром, довольно смелого фасона, такой только начинал входить в моду, но мало кто осмеливался его носить. Ну, скажем честно, не всем бы он пошёл. Но на моей тонкой фигурке смотрелось прилично. Минимум украшений, перчатки из тонкой дорогой кожи и дизайнерская шляпка.

Столик я забронировала заранее в беседке, чтобы не смущать присутствующих нашими, возможно, эмоциональными разговорами.

Мне было очень интересно взглянуть на Анну Игнатьевну, мать Фаины. Поэтому я села таким образом, чтобы видеть всех, кто заходит в сад, где были расположены беседки, а сама оставалась в тени, так, чтобы от входа не было видно, кто сидит в беседке.

Каково же было моё удивление, когда я увидела входящего в ресторацию Алексея Порываева. Он и ещё двое мужчин прошли и расположились в соседней от нас беседке.

Я так поняла, что у Алексея, видимо, намечался деловой обед. Я с удовольствием посмотрела на него, высокий, стройный, красивый, вспомнила о своём желании обязательно с ним поговорить и подумала, что, наверное, это невероятная удача, что он сегодня здесь. Если мне удастся освободиться от Анны Игнатьевны пораньше, то я обязательно к нему подойду.

В тот момент я даже представить себе не могла, как пойдёт разговор с той, что называла себя матерью Фаины...

Вскоре показались мои приглашённые — Аркадий Никифорович и с ним невысокий, полноватый человек в очках. Я подумала, что это, наверное, и есть обещанный адвокат.

Анны Игнатьевны пока не было, хотя время стремительно приближалось к четырём. Было примерно без трёх минут. Мелькнула мысль, что она, наверное, дама светская, а такие могут позволить себе опоздать.

Пока ждали, мы проговорили о том, как может пойти разговор, в какой момент мне стоит остановиться и передать слово адвокату, если Анна Игнатьевна начнёт предъявлять свои права, на которые, формально, она ещё могла претендовать, потому что полная сепарация от рода ещё не состоялась.

Наконец, когда на часах было двадцать две минуты пятого, на входе в сад ресторации появилась невысокая, подтянутая, хорошо одетая, моложавая блондинка лет сорока пяти. Хотя, на мой взгляд, декольте могло бы быть и поскромнее.

В сопровождающих у неё был очень молодой человек — не знаю точно, сколько ему лет, но из-за субтильности он смотрелся практически моим ровесником. Однако он был высок, черноволос и носат.

Почему-то пришло совершенно неожиданное воспоминание, что у мужчины нос якобы характеризует его мужское достоинство — и мне тут же захотелось по-дурацки хихикнуть. Видимо, именно этим и компенсировалось отсутствие представительности.

Пару сопровождал официант, который сразу повёл Анну Игнатьевну к нашей беседке.

Не успела она сделать шаг в беседку, как увидела меня. Лицо её из высокомерного стало милым и добродушным, и она, раскинув руки, раскрыла объятия, сделала шаг вперёд:

— Доченька! — сказала она.

И если бы я не читала всех тех писем, которые она писала господину Вышинскому, я бы точно поверила, что она дочь любит, скучала и уж совершенно искренне рада тому, что дочь выжила.

Я не исключала того, что она действительно была рада видеть дочь, потому что теперь у дочери были средства. Но вот знала ли она об этом или нет, я пока сказать не могла.

— Анна Игнатьевна, доброго дня, — сухо сказала я. — Садитесь.

— Что ты, доченька, даже не обнимешь мать?.. — с укоризной и даже несколько обиженно произнесла Анна Игнатьевна.

— Давайте не будем давить на чувства, — сказала я.

Анна Игнатьевна удивлённо замолчала, а я продолжила:

— Чувства мои закончились в палате больничного покоя, когда меня чуть не отправили умирать в Волковскую богадельню. Поэтому прошу вас, присаживайтесь к столу. Давайте я представлю вам своих спутников. И после обеда мы с вами поговорим. Всё же не зря вы столько проехали — из Парижа до Петербурга. Да и вопросы наверняка у вас имеются.

Я представила Аркадия Никифоровича. Услышав его фамилию, Анна Игнатьевна отчего-то побледнела. Затем я назвала имя адвоката, и мне показалось, что женщина побледнела ещё больше, хотя мне, к примеру, его имя ни о чём не говорило:

— Август Антонович Герке.

Анна Игнатьевна тоже представила своего месье Жака, у которого было довольно замудрёное имя, но запомнила я только «Жак». Говорил мсье Жак исключительно по-французски.

Жак этот уплетал, надо сказать, за