Неисправная Анна 2 - Тата Алатова

— Я знаю, что он револьвером таскался… Так не выстрелил ведь!

— А вы решили ему подсобить?

— Пожалуйста, — просит она взволнованно. — Пока я не передумала… Легко ли взглянуть в глаза человеку, которого ты разорила? Ну миленький мой!

— Только без слез, — бурчит он недовольно. — Давайте хоть до проспекта дойдем, там экипаж поймать проще.

* * *

Бывший банкир Изюмов ныне ютится над ломбардом. Анне открывает уставшая женщина в застиранном фартуке и сообщает, что хозяина в лавке внизу.

Она послушно спускается в ломбард, где за деревянным прилавком находит немолодого человека, отчаянно торгующегося с крикливой теткой из-за каких-то серебряных весов. Он одет опрятно, но не роскошно. Выглядит уверенным, но не грубым. Здоровым, но не цветущим. Всего в нем в меру.

При виде Василия, неотступно маячившего за спиной Анны, Изюмов нервно икает, а уж потом узнает и посетительницу, гнев и презрение раскрашивают его лицо пунцовыми пятнами.

Он быстро рассчитывается с теткой, провожает ее до дверей и с громким лязгом закрывает ломбард изнутри. Шипит свистяще:

— Да как вы осмелились только!

Анна не помнит его имени-отчества, и это особо ранит. Ноги каменеют, а сердце набухает, тяжело ворочается в груди, едва в ней помещается.

— Осмелилась вот, — отвечает она, бросая все свои силы — которые есть и которых никогда не было — на то, чтобы не отводить взгляда. Это и правда страшно, оказаться лицом к лицу с человеком, которому причинила столько вреда.

Тогда, девять лет назад, Изюмова разорило не то, что его банковские хранилища ограбили. А то, что об этом стало известно — встревоженные вкладчики забеспокоились о сохранности собственных капиталов и начали отзывать их.

— Смелая, с цепным псом-то за загривком, — Изюмов подходит так близко, что она чувствует его дыхание — запах лука и рыбы, видит, как кривятся его губы, и капелька слюны прямо в уголке… Анна не отодвигается, лишь отводит руку назад, безмолвно умоляя Василия не вмешиваться.

— А вот встретилась бы ты мне в темном переулке… — угрожающе цедит бывший банкир.

— Тоже на каторгу захотелось? — тоскливо предостерегает его она. — И охота была бы руки марать.

Он смотрит непонимающе, зло, бессильно.

И ей так жаль его — ненависть душит, мешает жить и дышать. Носить в себе такое — невыносимо.

— Простить вы не сможете, — произносит она обреченно. — Отомстить вам не позволят… Что же остается?

— Так ты еще и не просила прощения.

Плечи сводит железом. Как там сказал Архаров? Аристократическая надменность? Дурная шутка.

— Простите, — есть ли у ее падения пределы? — И спасибо, что не выстрелили, что выстояли, открыли новое дело… Может, и в ноги бы бухнуться, да каяться я не умею. И хотела бы, а все одно, не хватает смирения. Но вот вам вместо покаяния…

Она высыпает на прилавок содержимое мешочка. По темному дереву рассыпаются сапфиры и бриллианты, алмазы и жемчужины, оправленные в тусклое золото. Права Софья, не было у Раевского вкуса.

— Это чистые побрякушки, — говорит Анна, — куплены, может, и на дурные деньги, но ведь куплены, а не украдены. Можете продавать их смело.

Она думала об этом всю дорогу. Драгоценности принадлежат Софье, а имущество Ланских вряд ли подлежало конфискации. Не зря же ее мать, дальняя кузина государыни, на коленях просила о милости. Семейство сослали, но не разграбили.

Стало быть, Анна и вправду может распоряжаться тем, что ей оставила Софья, по своему усмотрению.

Кажется — вот-вот Изюмов швырнет камни прямо ей в лицо. Но он молчит, смотрит только зверем.

— И что же? — спрашивает с вызовом. — Полегчало?

— Нет, — выдыхает она, разворачивается, едва не врезается в Василия, шарахается в сторону, судорожно дергает замок, мучительно мечтая сбежать, оказаться на воле. Вываливается из лавки, а потом долго глотает слезы в каком-то закоулке, и несчастный Василий молча топчется рядом, подсовывая то платок, то леденцы.

* * *

У Анны нет иллюзий о том, что эта ее вылазка останется в тайне от Архарова. Разумеется, ему доложат обо всем в подробностях, но чему быть — того не миновать.

Она возвращается в контору опустошенной, но и спокойной тоже.

— Юрий Анатольевич уже вернулся? — спрашивает она у дежурного Семы.

— Так примчался и опять умчался… Притащил какого-то хмыря, запер его в допросной, а сам к Прохорову поехал, советоваться.

Ну разумеется, к Прохорову, к кому же еще.

Перед важной беседой с Бубновым — самое время. Да и любят сыщики заставить подозреваемых ждать и терзаться неизвестностью, это Анна давно приметила.

В мастерской только Голубев, но над кладовкой для проявления снимков горит красным — значит, Петя там. Жаль, что она не успела перехватить у него эту работу — Анна обожает и кладовку, и монотонность процесса. Спрятаться сейчас было бы весьма кстати, чем больше охлаждается рассудок, тем тревожнее становится. За все ее фокусы с цацками нагоняй от шефа неминуем.

Но пока от нее ничего никому не нужно, и Анна достает неизвестную коробчонку, которую получила от Озерова. Крутит колесико — и ничего особенного не происходит, только внутри что-то щелкает.

— Ну и что ты такое? — вопрошает она, выбирая отвертку под крохотные винтики.

Голубев смеется:

— Вы, Анна Владимировна, уже с железяками разговариваете?

— А чего же не поговорить. Вот увидите, эта штука все мне расскажет.

Дверь распахивается, и появляется встрепыхнутый Сема:

— Господа механики, у меня там телефон барахлит, — жалуется он.

— Ну пойдем, посмотрим, — Голубев выходит за дежурным в холл.

Анна же аккуратно откручивает винтики, снимает крышку.

Внутри катушка из тонкой медной проволоки, несколько пластин блестящего металла и хитроумная система контактов, соединенных с бронзовыми клеммами на стенке. Наружнее колесико насажено на ось.

Возвращается Голубев.

— Что там, Виктор Степанович?

— Да вроде исправно все… Я говорю, что Семе показалось, а он упирается, дребезжало, и все тут. Однако сейчас все ладно.

— Может, помехи какие-то, — рассеянно произносит она, прикручивая гальваническую батарею из запасов мастерской к клеммам. Снова крутит колесико — между пластинами проскакивает искра, а трещит громче.

— Ага, — удовлетворенно говорит она, — искришь, голубушка.

Тут снова прибегает Сема, уже изрядно сердитый:

— Да ведь оглохну вот-вот! — вопит он.

— Опять? — хмурится Голубев, вставая.

Анна переводит взгляд от коробчонки на столе на Сему. Да ну,