Пари на брак - Оливия Хейл

— Не смотри, — говорит он, и большая рука обхватывает мою голову. — Но останься. Сможешь сделать это для меня? Затем мы пойдем на утреннее плавание. Вместе.

Я киваю у его шеи. Я никогда раньше не кончала так. Не в порыве страсти, а медленно, плавно двигаясь к близости.

Его руки снова принимаются поглаживать мое тело — не для того, чтобы возбудить, а чтобы успокоить. Я перебираю пальцами волосы на его груди.

— Я захочу сделать это снова, — говорит он. — Ты великолепна. Ты же знаешь это, правда? И ты так прекрасно кончаешь.

Я закрываю глаза, эта доброта почти невыносима. Но она также наполняет меня и вызывает желание заплакать.

— Я позже съем тебя, — бормочет он в мои волосы. — Мне нужен твой вкус на языке. Не верится, что я делал это лишь однажды. Какое упущение с моей стороны.

Я смеюсь и поворачиваюсь на бок.

— Это можно устроить.

— М-хм. Слава Богу.

Его руки продолжают ласкать. Одна из них находит изгиб моей груди, и его кольцо сверкает на солнце. Это не обручальное. Другое, то, о котором я размышляла.

— Что это за кольцо? — спрашиваю я. Я провожу пальцем по его руке и нахожу потертую золотую поверхность кольца. Поддеваю его, пока оно не соскальзывает совсем. — Я видела, что у остальных парней тоже были такие. Твоих друзей.

— М-хм. Это так.

Я поворачиваю его к себе. Это печатка с буквой «B» в центре. Она потерта, словно долго была на его пальце. Я верчу ее в руках и замечаю надпись на внутренней стороне.

— Per dolum…? Здесь что-то на латыни.

— Per dolum vincimus, — говорит он. Его нога скользит между моих, и я чувствую у бедра, как он снова начинает твердеть. Это заставляет меня улыбнуться. Но ему придется немного подождать.

— Это из твоей школы-пансиона? Академии Бельмонт.

— Да.

— Что это значит?

— Это не официальный девиз школы. Официальный — per arduum floremus. Через трудности мы процветаем, — его губы находят мою шею. — Мы его изменили. Через обман мы побеждаем.

— Не может быть.

— Да. Джеймс внимательно слушал на уроках латыни.

— А ты нет?

— Нет. Я уже говорил на трех языках.

— Хвастун.

Он усмехается и касается краешка моего уха зубами.

— Мне не пришлось для них стараться. С чего вдруг такой интерес к моему прошлому?

— Кто с кем подружился?

Он приподнимает брови.

— Значит, хочешь урок истории?

— Я провожу исследование, — важно заявляю я и протягиваю свободную руку, чтобы поиграть с его твердеющим членом. Он резко вдыхает.

— Что ж, если ты будешь делать это одновременно… Сначала я увидел Веста. Возненавидел его в первый же день. А через неделю он не дал меня выгнать, и, ну, он остался рядом.

— Ты пытался, чтобы тебя выгнали?

— Да. Не очень успешно.

— Вау, — я вспоминаю его прошлое. Даты, хронологию… — Ты поехал в школу-пансион сразу после схода лавины?

Он кивает. Долгое время мне кажется, что он больше ничего не скажет. Но затем он вздыхает.

— Я воспринял это как наказание и не хотел там оставаться. Америка была родиной моей матери, и я проводил там много летних каникул, но это не был дом. И я никого там не знал.

— Ты до сих пор так на это смотришь? Как на наказание? — я поворачиваюсь на его руке и смотрю на него. Солнечные блики играют на его загорелой коже и теряются в темных, чернильных завитках его волос.

В этом свете его глаза кажутся светлее, оттенок зеленого более нежный.

— Думаю, это был отчаянный шаг. Мои родители не… не были… сильны в эмоциях. Они были разбиты из-за Этьена. Они не знали, что делать со мной. И они передали проблему тем, кто был лучше оборудован для ее решения.

Нетрудно представить его в четырнадцать — долговязого, раздавленного и дерзкого. Мне не нравится, что его отослали. Мне не нравится, что он провел половину жизни, чувствуя ответственность за силы природы.

«Я не заслужил того, чтобы выжить», — сказал он.

Большой палец Рафа скользит по моей губе.

— Не грусти.

— Не уверена, что мне нравится эта школа-пансион, — я надеваю кольцо обратно ему на руку.

— Она спасла меня, — просто говорит он и притягивает меня ближе. — И думаю, пришло время исправить мое предыдущее упущение…

В итоге я оказываюсь на спине, с его головой между моих бедер, и все подобие мыслей стирается из моего сознания.

Он очень искусен в обращении со своим языком.

ГЛАВА 61

Раф

— Посмотри-ка на это, — Пейдж сидит на краю моего стола, держа перед собой ноутбук с новостными заголовками. Там наше фото в Монако и громадный заголовок: Последние влюбленные голубки мира роскоши выглядят так естественно.

— Ужасный заголовок, — говорю я.

Она смеется. Ее волосы свободно рассыпаны по плечам, она сидит прямо на стопке документов, которые мне нужны, и от нее хорошо пахнет. Я провожу рукой по ее голой икре.

— Да, но это отличная новость, — говорит она. — Наш образ работает. Все покупаются.

— И повестка меняется, — добавляю я. — Никому это долго не будет интересно.

— Надеюсь, запомнят именно это. Когда все утихнет, — она откидывается назад, опираясь руками о край стола. На ней все еще те часы, что я ей подарил.

Она сказала мне сегодня утром, после очередного теннисного матча, как сильно они ей нравятся. Она аккуратно сняла их, прежде чем нырнуть в озеро после игры.

Я не заслуживаю ее. Я знаю это, и это знание — как камень в ботинке, каждый раз, когда она улыбается мне, благодарит и касается меня. Осознание, что в ней больше доброты, чем я когда-либо заслужу в этой жизни.

Ее доверие — величайшее, что мне когда-либо дарили, и я должен оправдать его.

— Иск твоего дяди близок к урегулированию, — говорю я ей. — Юридическое определение «любви всей твоей жизни» весьма шаткое. Завещание твоего деда… ну.

— Из другой эпохи, — она улыбается мне, и это словно солнечные лучи. — Так ты думаешь, мы скоро покончим с ним?

— Почти уверен, — отвечаю я.

Она смотрит на мою руку, которая гладит гладкую кожу ее икры.

— Поезжай со мной в Глостер скоро. Я покажу тебе фабрику «Mather & Wilde» и океан, — говорит она.

От этого на мгновение перехватывает дыхание. Для Пейдж такое приглашение — все равно что предложение места в самом близком кругу. В месте, которое было ее убежищем и данью памяти родителей.

— В сентябре мы едем на