Опьяненная любовью - Рокиа

от боли, затем судорожно моргает, и его пустой взгляд блуждает по присутствующим, пока намертво не застывает на мне. Он оскаливается в улыбке — словно только меня и ждал.

— Лавиния.

От звука собственного имени из его уст моё сердце испуганно замирает в груди. Артур осторожно поглаживает мою спину, и дыхание выравнивается.

— Твои воспоминания возвращаются? — спрашивает узник.

Я молчу, парализованная диким страхом. Я прекрасно понимаю, о чем он говорит — о тех катастрофических картинах, которые преследуют меня, стоит лишь закрыть глаза.

— Полагаю, да, иначе ты не была бы в таком ужасе.

Перевожу дух:

— Это не воспоминания. Что бы ты со мной ни сделал, прекрати это немедленно.

— Прекратить? — он смеется лающим смехом. — Всё уже повторяется.

Артур в полнейшем замешательстве переводит взгляд с меня на него, не понимая, почему моё лицо побелело от этих слов. Он вообще не улавливает смысл того, что узник мне внушает.

— О чем ты говоришь? — требует ответа Артур.

Тот молчит.

— Ты разговариваешь только с Лавинией? — тон Артура становится яростным. — Мы уходим, — приказывает он.

Мой взгляд прикован к человеку, который скалится в пугающей ухмылке. Что-то внутри подсказывает мне, что он знает гораздо больше, чем говорит, и мысль о том, что его намеки могут оказаться правдой, уничтожает меня. Должна я верить ему или нет? Трясу головой и разворачиваюсь, чтобы уйти за Артуром как можно дальше от него.

Но всё идет прахом.

В коридоре появляется Эдоардо в сопровождении двоих гвардейцев. Он вскидывает руку, приветствуя брата, но стоит его глазам встретиться с моими, как внезапная, дикая судорога в сердце заставляет меня рухнуть на пол. Я не могу дышать.

— Лавиния! — Артур мгновенно опускается рядом со мной, тревога искажает его лицо.

Я задыхаюсь, обессиленная. Не могу вымолвить ни слова, единственное, что я чувствую, — это пронзительная, разрывающая боль в груди, которая мешается с издевательским смехом заключенного.

— Какого хера ты ржёшь? Хочешь, чтобы я отрезал тебе язык? — гремит Артур. Гвардейцы тут же бьют узника под дых; он умолкает, заходясь громким кашлем.

Я делаю короткие, прерывистые вдохи, мертвой хваткой вцепляясь в ладонь Артура. Словно что-то чужеродное не дает мне набрать воздуха. Я не могу даже объяснить это, потому что говорить сейчас кажется чем-то непосильно тяжелым.

— То, что ты чувствуешь, Лавиния, — это боль от меча, пронзающего твою грудь. И ты прекрасно знаешь, кто тебе её причинил.

Слова этого человека заставляют меня оцепенеть. Откуда он знает? Округляю глаза в диком терроре.

Артур рывком поднимает меня с пола, не позволяя твари произнести больше ни звука. Он берет меня на руки и выносит из подземных казематов. Взлетает по ступеням, пока мы не оказываемся в коридорах. Он бережно опускает меня на пол, прислонив к стене, сжимает мою ладонь и пытается успокоить своей улыбкой. Я не слышу его голоса, вижу лишь, как шевелятся его губы. В долю секунды у моих ног оказывается королевский лекарь, который направляет мне в глаза лучик фонарика.

«Кто тебе её причинил».

Поднимаю взгляд в поисках объяснения, способного распутать этот тугой узел, и рядом с Артуром вижу Эдоардо, который бесстрастно разглядывает меня. Он в точности повторяет образ мужчины из тех кошмаров — того, кто пронзил мечом Артура и проделал то же самое со мной.

Человек с короной на голове, тот, кто убил меня, — это он. Эдоардо.

Глава 28

Лавиния

Манжета тонометра сжимается, пока цифры на экране ползут вверх; еще пара секунд — и тугая хватка ослабевает, воздух с шипением выходит. Королевский лекарь прикладывает стетоскоп к моей груди и велит сделать вдох. Я послушно выполняю его указания.

— Давление немного низковато, но в остальном я не вижу проблем. Ты впервые чувствуешь такую сильную боль в груди?

Киваю. Воспоминание о той зверской судороге до сих пор парализует меня и пускает ледяную дрожь по всей спине. Хватило одного лишь столкновения взглядов с темными радужками Эдоардо, чтобы моё тело рухнуло. Касаюсь пальцами того самого места под ключицей, на уровне сердца, где еще недавно пульсировала боль.

Дверь палаты распахивается: на пороге появляется Артур в сопровождении двоих королевских гвардейцев.

— Ваше Высочество, — лекарь склоняет голову в знак почтения. — Мы провели необходимые обследования: электрокардиограмма без изменений, анализы крови в норме. Давление низкое, но, полагаю, это из-за нехватки сахара. Плотный обед и немного покоя всё исправят.

Артур едва заметно кивает, и лекарь выходит из комнаты вслед за стражей. Дверь закрывается с глухим стуком. Артуру не нужно произносить ни слова — его глаза говорят сами за себя. В них читается тревога, страх и дикое желание заглянуть мне в душу, чтобы выудить оттуда ответы. Всё и сразу.

Запустив пятерню в свои кудри, он подходит к кровати, и с каждым его шагом у меня перехватывает дыхание. Он садится на край матраса прямо передо мной, а я инстинктивно подтягиваю ноги к груди.

Он разминает шею, шумно хрустя позвонками.

— Ты так и не скажешь мне, что увидела?

Моё упрямое молчание служит ему ответом. Опускаю взгляд. Как мне вообще объяснить ему, что я видела его смерть? Как сказать, что в моих видениях его убивает собственный брат? Как? Какие слова способны описать эти кровавые картины, воспроизвести звук его последнего вздоха?

«Всё уже повторяется». Вот что сказал тот человек в темнице. Судорожно сжимаю простыню в пальцах, пока удушающая тревога мешает мыслить здраво. Узник будто предвидит каждый шаг, словно смотрит фильм, который уже видел тысячу раз. И это приводит меня в ужас.

«Неужели Эдоардо суждено убить Артура и меня? Почему? В чем смысл?»

Мысли заплетаются в тугой, неразрывный узел.

«Я должна поговорить с ним. Должна понять, что он имеет в виду и почему с легкостью читает мой разум всякий раз, когда смотрит на меня. Я должна…»

Ладонь Артура перехватывает мою правую лодыжку и бережно вытягивает ногу на матрасе. Затем его пальцы ласкают голень, поднимаясь выше к бедру; он придвигается ближе, полностью лишая меня кислорода. Его лицо оказывается в нескольких сантиметрах от моего. Он излучает столь чистое, магнетическое тепло, что это меня завораживает.

Его кудри едва задевают мой лоб, медовая сладость сочится из его радужек, проникая в мои глаза. Мягкая улыбка кривит губы, являя миру знакомые ямочки на щеках.

— Мне стоит разозлиться из-за того, что ты думаешь о чем-то другом, пока я сижу прямо перед тобой, Лавиния?

И звук собственного имени из его уст кажется мелодией, способной сшить воедино любые раны. С трудом сглатываю вязкую слюну, отклоняя голову назад в