Развод на спор - Любовь Попова

Я смотрю на неё — на её лицо, искажённое удовольствием, на губы, прикушенные до крови, на глаза, полузакрытые, — и внутри разрывает: люблю, хочу, не отпущу.

— Не могу больше ждать... — рычу я, убирая руку, и вхожу в неё — одним толчком, глубоко, до упора.

Она кричит.

Ноги обвивают меня крепче, пятки впиваются в спину.

Её стенки сжимают меня — туго, горячо, как бархат в тисках.

Двигаюсь: медленно сначала, выходя почти полностью, чтобы войти снова, жёстче, глубже.

Кровать скрипит, простыни сминаются, наши тела шлёпают — мокро, ритмично.

Её ногти рвут мою кожу на спине, оставляя борозды, которые жгут, но только подстёгивают. "

— Сильнее... Марк, пожалуйста... — хнычет она, и я ускоряюсь, вбиваясь в неё, как в ритме боя — мощно, без пощады.

Её грудь колышется в такт, соски трутся о мою грудь, и я беру один в рот снова, посасывая, пока она не выгибается дугой, крича моё имя.

Оргазм накрывает её внезапно — тело содрогается, стенки пульсируют вокруг меня, сжимая, выдаивая и она кричит — надрывно, сломлено, слёзы текут по вискам.

Это зрелище, когда Даша в экстазе, разбитая и целая — добивает меня: я вбиваюсь последний раз, глубоко, и кончаю — горячие спазмы, семя льётся в неё, волнами, и я рычу, впиваясь зубами в её плечо, чтобы не заорать на весь дом.

Мы замираем — тяжело дыша, потные, сплетённые.

Я падаю рядом, прижимаю её к себе — мокрую, дрожащую, — и целую в висок, в волосы, в губы.

— Люблю тебя, — шепчу, и она отвечает — тихо, но твёрдо:

— И я тебя. Всегда.

Глава 76. Дарья Александровна

Возвращаться домой совсем не хочется. Кажется, что вернёшься — и всё вернётся на круги своя. Сомнения, страхи, неуверенность в собственном решении. А ещё страх, что с Тасей действительно случилась беда. Как только самолёт приземляется, мы тут же берём такси и вместо своей квартиры едем на квартиру к Тагиру. Марк точно знает, куда ехать. Я же, пока едем в такси, листаю новостную ленту и замечаю странную новость про пропажу Северова. Он уже целые сутки не выходит на связь.

— Марк, а что с Северовым? — спрашиваю, наклоняюсь к нему. — Ты его не убил?

— Нет, просто дал возможность покопаться в доме, чтобы найти запись.

— А когда он вернётся?

— Переживаешь?

— Нет, просто не хочу следующие десять лет таскать передачки.

— Кыш под нары, кислая баланда, — усмехается Марк, продолжая названивать Тагиру. — У меня же алиби, забыла, чем мы занимались на море.

— Точно. Марк, а позвони своему бандиту. Ну, с которым сделку заключил. Мне кажется, он быстрее найдёт Тасю, чем полиция.

— Я уже который раз буду у него в долгу, Даш. Нехорошо. Он не из тех, кто делает что-то просто так.

— Марк, это же Тася.

— Ладно, я понял. Но давай сначала съездим по всем местам явок, а потом уже разберёмся.

Я киваю, сглатывая ком в горле — внутри всё ещё жжёт от этой дурацкой новости про Северова, от мыслей о Тасе, которая где-то там, одна, в беде или без.

Руки холодные, пальцы впиваются в край сумки, как будто ткань может удержать меня от того, чтобы не разрыдаться прямо здесь, при водителе с его равнодушным взглядом в зеркале.

— Хорошо, — выдавливаю я, и голос звучит тонко, как нитка, готовая порваться. Сердце колотится — бум-бум, как барабан в пустой груди, — и я думаю: "Только бы она ответила. Только бы жива была, моя девчонка, с её дурацкими идеями и этой улыбкой, от которой у меня всегда внутри теплеет".

И тут телефон оживает— вибрация отдаётся в рёбрах, как удар. Входящий от Таси в мессенджере.

Я дрожащей рукой показываю экрану Марку — имя мигает, как спасательный маяк в тумане. Он дёргается, пытается вырвать, но я отстраняюсь, прижимаю телефон к уху, пальцы скользят по кнопке "принять".

Голос — мой голос — срывается сразу, хриплый от слёз, которые ещё не пролились, но уже жгут глаза.

— Тася! Тася! Дочка! Ты где?!

В груди взрыв — облегчение смешанное с яростью, такая смесь, что дыхание перехватывает. Она жива, говорит, но этот её тон... Как будто я зря волновалась, как будто я переигрываю, как всегда.

— Мам, не кричи, я же не глухая. Не было связи, а в самолёте пятнадцать часов.

Её слова — как пощёчина, но я не злюсь, нет, просто внутри всё сжимается: пятнадцать часов без неё, без слова, а я тут, в этой машине, с мокрыми от пота ладонями и мыслями, что она тонет, что я опять не успела. Глаза жжёт, щёки горят — хочу обнять её через экран, прижать к себе, вдохнуть запах её шампуня, но вместо этого только бормочу:

— На громкую поставь.

Марк наклоняется ближе.

— Дочка, мы обзвонились, уже собирались в полицию идти.

Голос дрожит — чёрт, Даша, соберись, — но внутри буря: облегчение накатывает волной, смывая страх, но оставляя послевкусие злости на неё, на себя, на этот мир, где дети улетают, а матери остаются с пустотой в груди.

— Постой, вы что, уже в Москве? А Кипр? Ну мам!

Её удивление — как ножик в бок, лёгкий, но острый. Я фыркаю, но слёзы уже подкатывают, солёные, глупые, и я сжимаю телефон так, что костяшки белеют.

— Какой Кипр, если ты трубку не берёшь! Я думала, с ума сойду.

Это правда — думала, что сойду, представляла худшее: авария, парень этот Тагир.

— Ну ты даёшь. Мам, я же сказала, что взрослая уже.

— Взрослая! Попадись ты мне в руки — я тебе задницу надеру, взрослая она! Раз взрослая, то научись ставить в известность, что ты собираешься делать. И какой Таиланд, разгар учёбы!

— Марк, ну тише, главное, что с ней всё хорошо.

Его слова — как бальзам, но я всё равно злюсь: на него, за то, что он спокоен, на себя, за то, что не могу.

— Пап, у меня уважительная причина.

Её голос — упрямый, как мой в юности, и внутри теплеет, несмотря на всё: моя девочка, живая, хитрая, моя.

— Это какая?

— Пап, только не ори. Я замуж вышла.

Мир