Ты принадлежишь мне - Ноэми Конте

Руки Чака на мне, его дыхание у меня на затылке…

— Ты помнишь, когда в последний раз он насиловал тебя? Как ты думаешь, в какой момент эта свинья оставила частичку себя в твоём животе? Ну помнишь, то маленькое существо, которое Бог решил отнять у тебя…

Дрожь пробегает по моей спине, горло сжимается ещё сильнее, но я проглатываю застрявший в нём ком, вспоминая этот очередной факт.

— Я никогда не хотела этого ребёнка... — прорычала я сквозь зубы.

— Конечно, — кивнул Кейд. — Но по вине этого человека его маленькое сердечко могло биться в тебе несколько недель, прежде чем угасло, и теперь тебе придётся жить с этим на протяжении всего своего существования.

Каждый раз, когда он открывает рот, моя душа раскалывается ещё больше. Я знаю, что всё это чистая правда, я знаю, что Чак не заслуживает моего прощения, что он просто ничего не заслуживает от меня. Больше ничего. Но что я также хорошо знаю, так это то, что я отказываюсь позволять этой части себя говорить. Той, которая задыхалась столько лет и которая, я уверена, обретёт второе дыхание, отняв его у этого грязного ублюдка.

— Напомни мне, как он называл тебя каждый раз, когда кончал в тебя, сокровище? — Продолжал мучить меня, Кейд.

Затем я понимаю, что, как и в случае с моим выкидышем, он смог заставить себя задуматься над этой простой фразой. Да, он умел читать во мне причины, которые когда-то побудили меня сопротивляться ему.

— Не говори так... — умоляла я его.

Я отказываюсь слышать эти слова из его уст ещё раз. Я надеюсь, что он этого не сделает. Но чего я ожидаю, а? Этот парень беспощаден.

— О, да... — он делает вид, что припоминает. — Храбрая маленькая де…

— ПОЖАЛУЙСТА, КЕЙД, ПЕРЕСТАНЬ!

— ТОГДА, ЧЕРТ ВОЗЬМИ, ПОСМОТРИ НА НИХ! — Орёт он в ответ.

У меня так сильно болят барабанные перепонки от его громкого голоса, что я вынуждена потрясти головой, чтобы избавиться от боли.

Я сглатываю слюну, теперь похожую на лезвия бритвы. Пальцы Кейда отпускают меня, и только тогда мои глаза снова открываются, чтобы впиться в глаза монстра, который забрал у меня всё... украл всё.

Я держу подбородок высоко поднятым, отказываясь показать ему, как сильно он меня сломал. Меня пробирает новая неприятная дрожь, и, чёрт возьми, в этот момент я скорее умру, чем снова столкнусь с этим подонком.

Тепло у меня за спиной полностью испаряется. Кейд отстраняется, и у меня внезапно возникает ощущение, что я в опасности, когда его больше нет рядом со мной. Да, за исключением того, что реальная опасность… ну, это он сам.

Расчётливой походкой он входит в комнату. Его рептилия колеблется справа от меня, поэтому он наклоняется и приглашает её присоединиться к нему. Теперь уже спокойнее, Веном забирается на плечо своего хозяина. Он скользит по нему, делая вид, что чувствует себя там как дома.

Господи…

Кейд выпрямляется и продолжает свою прогулку. Мои испуганные глаза следуют за ним, моя голова слегка поворачивается, чтобы следить за малейшими его движениями.

Медленными шагами он обходит моего дядю, чтобы оказаться позади него. Его взгляд остаётся прикованным к моему, когда резким движением он отрывает кончик скотча, закрывающего его рот. Чак скулит, умоляя меня, задыхаясь больше, чем когда-либо:

— Умоляю Тебя, Руби, не делай этого!

Его водянистые глаза заставляют меня дрожать немного сильнее. Почему мне удаётся испытывать к нему сочувствие? Чёрт возьми... почему этот придурок причиняет мне такую боль?!

— Отомсти, — раздаётся хриплый голос Кейда, всё ещё стоящего у него за спиной.

Мои глаза возвращаются к нему, когда я снова говорю ему:

— Я не могу, я…

Кейд быстро возвращается ко мне и с силой берет моё лицо в руки, заставляя меня повернуться вполоборота. Чешуя его питомца светится под светом светодиодов, но, как ни странно, я его больше не боюсь. Нет... его хозяин — это тот, кого я действительно должна бояться в данный момент.

Лоб Кейда соприкасается с моим, а затем он рычит сквозь стиснутые зубы:

— Руби, послушай меня…

Я смотрю на него, мои глаза так широко распахнуты, что я чувствую, что моя месть важна для него. Зачем? Господи, по какой причине он пытается убедить меня в этом?

— Я бы хотел подвергнуть худшему насилию ту, которая заставила меня пережить то же, что и ты, но, к сожалению, в то время меня ещё недостаточно пытали, поэтому мне пришлось ограничиться простой пулей в голову, — вздыхает он, его губы касаются моих губ. — Это подарок, который я делаю тебе здесь. Грёбаное подношение, так что, чёрт возьми… Действуй.

Мои ресницы трепещут, когда я понимаю, что он только что имел в виду. Я настолько ошеломлена, что даже не слышу шипения рептилии, которая, тем не менее, в нескольких дюймах от меня. Боже правый... наконец-то всё объясняется. Да, он пережил это. Кейд подвергся изнасилованию со стороны своей собственной матери, и именно по этой причине он убил её.

Все моё тело дрожит после этого признания. Моя челюсть сжимается, я сглатываю и выпрямляюсь, снова сталкиваясь лицом к лицу со своим мучителем. По крайней мере, более жестоким из двух. Тэмми, сама, не перестаёт кричать через край скотча. Её приглушенные крики доходят до моих ушей как эхо, так что ярость затуманивает мои самые мрачные мысли. С другой стороны, голос Чака мне прекрасно слышен. Сквозь рыдания он путается в оправданиях:

— Прошу тебя, я... — выдохнул он, смертельно напуганный. — Мне очень жаль, Руби!

Медленно тряся головой, он позволяет упасть ей, захлёбываясь плачем:

— Мне очень жаль, клянусь…

Я не верю ни единому его слову. Гордо подняв подбородок, Я чувствую, как холодная материя скользит по тыльной стороне моей ладони. Не опуская глаз, я понимаю, что Кейд только что просунул железный прут между моими пальцами. Они сжимаются на нём, и слеза скатывается по моей щеке, когда я с трудом сглатываю слюну.

— Уже слишком поздно для извинений... — выплёвываю я.

После этого дыхание того, кто вот уже долгие минуты толкает меня в пропасть, скользит по коже моей шеи, когда он заканчивает:

— А теперь... убей его, храбрая маленькая девочка.

Мощная ярость внезапно поднимается в моих жилах при полном понимании этой фразы. В отчаянии я кричу во весь голос, желая любой ценой изгнать из себя «храбрую маленькую девочку», которая всё ещё живёт во мне. Ту, у которой есть совесть и сострадание.