Игра похоти: Искушение - Хейзел Райли

Аполлон действительно всем сердцем полюбил медицину. Несмотря на то что профессию ему навязали, ему потребовалось совсем немного времени, чтобы превратить её в настоящее призвание. Ни за один экзамен он ни разу не получил оценку ниже высшего балла. Профессора души в нем не чают, и если бы не его вечно суровое и апатичное выражение лица, однокурсники давно набрались бы смелости и выстраивались в очередь, чтобы попросить у него помощи в учебе.

— Не думал, что у тебя настолько конкретные планы на будущее, — спустя пару мгновений признает Хейдес.

— Это не планы, — поправляет Аполлон. — Это мечты, которым, бог весть, суждено ли когда-нибудь сбыться…

Семья. Работа, в которой он хорош и которая приносит удовлетворение. Нормальная жизнь. Вот предел мечтаний Аполлона Лайвли. На мой взгляд, звучит как-то слишком… банально.

— Это именно то, чего хотела бы и я, — подает голос Афина. — Нормальную жизнь и семью. Целую кучу ребятишек. — Ее голос дает трещину, а глаза блестят от подступивших слез. — Господи, как же я обожаю детей. Но я не хочу быть просто мамой. Мне нужна и блестящая карьера. Мне хочется кучу самых обычных, нормальных вещей, но чтобы их сопровождало что-то исключительное.

Куча самых обычных вещей, сопровождаемых чем-то исключительным.

Бледная ладонь Хейдеса тянется к руке Афины и крепко переплетает их пальцы.

— А ты чего бы хотел, Малакай? — поворачиваюсь я к нему.

Он мгновенно улыбается — очевидно, его сценарий будущего написан и утвержден уже очень давно. — Мы до тошноты предсказуемые братья. Больше всего на свете я хочу семью с Хейвен, кучку мелких спиногрызов, похожих на нее, и… просто быть счастливым.

— Кучу самых обычных вещей… и что-то исключительное? — цитирует Тэна.

Хейдес качает головой: — Нет. Мое «исключительное» у меня уже есть. Это вы и Хейвен.

Черт, я сейчас разрыдаюсь. Я никогда не привыкну к тому, как легко Хейдес стал выражать свои чувства словами с тех пор, как встретил свой Маленький Рай.

Тут я замечаю, что они все смотрят на меня в ожидании моей предвыборной программы на жизнь, и мне внезапно становится не по себе. Я ведь спросил Хейдеса только ради того, чтобы потянуть время, послушать их версии и поймать хоть немного вдохновения. Сплагиатить их идеи, слегка подрихтовать под себя и выдать за свои.

Но суровая реальность такова: я в своем будущем не вижу ровным счетом ничего. Я ничего не хочу.

— У меня всегда было всё, что я желал, — выкручиваюсь я наконец. — Мне даже в голову ничего не лезет.

Хейдес скептически кривит губы: — У тебя всегда было всё, что ты желал, Гермес, спору нет. Но у тебя никогда не было того, в чем ты нуждался. Так в чем ты нуждаешься в своем будущем?

Если бы мне задали этот вопрос год назад, я бы не задумываясь ответил: в адреналине. Мне нужна была исключительная, бешеная жизнь, вечный расфокус, движение и тонны веселья. Ни в одном месте дольше месяца, кругосветное путешествие, чтобы выжать максимум из каждого гребаного уголка этой планеты, на которой меня обрекли существовать. Я бы добавил, что хотел бы видеть братьев рядом, хоть и понимал, что такой цыганский образ жизни зайдет далеко не всем из них.

А сейчас… сейчас в моем будущем сплошная черная дыра.

— Ну так что? — настаивает Аполлон.

Мимо нас проходят двое студентов, и я гипнотизирую взглядом их обувь, пока они не сворачивают за угол и не исчезают из виду.

— Я не знаю, — признаюсь я, неопределенно пожимая плечами. — Я больше понятия не имею, чего хочу от своего будущего. Нет такого места на земле, где я мог бы себя представить. Нет роли, которую мне хотелось бы сыграть. Нет цели, ради которой стоило бы жить. То есть я знаю, чего я желаю, это понятно, но я уже не уверен, что это совпадает с тем, что мне действительно нужно. У меня в башке такой филиал ада и путаница, что…

Слова заканчиваются. Мне банально не хватает воздуха.

Между нами повисает тишина. И это не та уютная, комфортная тишина, а та, которая наступает, когда ты вываливаешь на людей неудобную, горькую правду, а они стоят и хлопают глазами, потому что вообще не ожидали от тебя такой драмы.

— Мне никогда не нравилась нормальность, — нарушаю я паузу спустя секунду. — Но будь мы нормальными, с нами бы не случилось всей той дичи, через которую нам пришлось пройти.

И снова тишина.

Я уже собираюсь перевести тему какой-нибудь пошлой шуточкой, как вдруг Афина удивляет меня своим ответом.

— А как тебе вариант: исключительная жизнь, но с чем-то банально нормальным внутри?

Наши взгляды пересекаются. На ее лице расплывается одна из самых теплых и нежных улыбок, какие я только у нее видел.

Я бы сказал, что готов подписаться под этим кровью, если бы только знал, где выдают такие контракты.

— Тебе так сильно нравится Лав? — спрашиваю я Аполлона, возвращаясь к теме, из-за которой мы, собственно, и полируем задницами пол перед аудиторией, откуда нас с треском поперли.

Щеки брата мгновенно заливает краска. Он краснеет как школьница, поймавшая первую в жизни безответную любовь.

— Да.

— И это всё? Просто «да»? — подначиваю я его. — Ну, тогда я, пожалуй, сам к ней подкачу…

Он разворачивается ко мне так резко и с таким диким взглядом, что я чисто инстинктивно вжимаюсь в стену и ищу защиты, хватаясь за мускулистое плечо Хейдеса.

— Это не просто «да», — цедит он сквозь зубы. — Она… она мне безумно нравится. — Он произносит это с таким видом, будто столкнулся с аномальным явлением, которое сам не в состоянии объяснить, несмотря на то, что это происходит прямо с ним.

Мы с Тэной и Хейдесом замираем в ожидании подробностей, но Аполлон больше не роняет ни слова.

— Что ж, красноречием он никогда не отличался, — резюмирую я. — Придется довольствоваться малым.

Если приставить к виску Аполлона пушку и потребовать излить душу, он, скорее всего, хладнокровно ответит: «Стреляйте, желательно раз пять».

— А почему ты не спросишь у Герма, не чувствует ли он чего-нибудь к Лав? — лукаво прищуривается Афина.

Аполлон усмехается: — Потому что он никогда не смотрел на нее так, как смотрит на Локи.

Я вздрагиваю, искренне надеясь, что никто этого не срисовал. Вот это новости. Не то чтобы это странно — в конце концов, я же не вижу себя со стороны и не знаю, каким взглядом провожаю людей. Но я и подумать не мог, что так жестко палился.

— К слову, я не виню его за то,