«О доблестях, о подвигах, о славе…» На перекрестке открытых вопросов - Евгений Александрович Ямбург

И я выбираю действительность Дон Кихота, который всегда был добр и никогда не терял надежды.

Важным аспектом кихотического героизма является то, что героизм Дон Кихота нереально антисоциален.

Это раздражает всех, кому кажется, что они живут в обществе самодостаточном, не имеющем, в сущности, нужды развиваться. Это раздражает и тех, кто надеется создать на земле рай без Второго пришествия.

Кихотизм – резерв общественного развития, хоть какая-то возможность спастись от ада на земле.

Детское простосердечие, наивная доброта – вечный источник кихотизма в человеке, и это – постоянное препятствие для всех «одержимых историей».

Айхенвальд Ю. А. Самосознание кихотизма // Вегетарианская эпоха: сб. С. 48–52

Методические указания

Материалы урока могут показаться избыточными. Они о повседневной жизни в эпоху тоталитарного социализма, ибо именно через историю повседневности мы ощущаем атмосферу времени, чувствуем биение сердец простых людей с их страхами, надеждами и чаяниями. Это и есть приобщение к собственным корням. В практическом плане такой подход дает старт школьным проектам «Моя родословная», а во время выездных экспедиций побуждает учеников записывать, например, устные рассказы представителей старшего поколения, сполна испивших из чаши горести прошлого столетия. Неприукрашенное знание прошлого настраивает старшеклассников на сострадательное отношение к пожилым людям.

Урок 8. Беседы с мудрецами[6]

Писать о людях счастливых сейчас не только не принято, но едва ли не считается признаком дурного тона. Вспоминаю, как предложил одному солидному общественно-политическому журналу статью о Г. С. Померанце. Было это вскоре после дефолта. Редактор, пробежав глазами несколько строк, выразил явное недоумение: «Страна разваливается, а вы о Померанце!» Но страна, слава Богу, уцелела, а статья «Последний мудрец заката империи» вышла в не столь захваченной политическими страстями «Учительской газете». Анализировались в ней философские и культурологические воззрения мыслителя, сполна вкусившего от горечи века (фронт – лагерь – диссидентство) и сумевшего выйти из этих испытаний с просветленной душой и ясным острым умом. Но с той поры меня не покидало чувство недосказанности об этом человеке чего-то важного, быть может, самого главного, и уж во всяком случае не менее ценного в его жизни, чем подвластные ему глубина мышления и поистине вселенская широта кругозора.

Имея честь из года в год близко наблюдать глубоко сокровенный личный и творческий союз Григория Соломоновича Померанца и Зинаиды Александровны Миркиной, я пришел к выводу, что оба они, пройдя через предельные испытания, научились быть счастливыми.

Я был счастлив по дороге на фронт, с плечами и боками, отбитыми снаряжением, и с одним сухарем в желудке, – потому что светило февральское солнце и сосны пахли смолой. Счастлив шагать поверх страха в бою. Счастлив в лагере, когда раскрывались белые ночи. И сейчас, в старости, я счастливее, чем в юности. Хотя хватает и болезней и бед.

Померанц Г. С. Записки гадкого утенка. М.: РОССПЭН, 2003. С. 213

Однако уместно ли говорить о возможности научиться счастью? Разве не даруется оно свыше, являя собой талант особого рода? Моцартовское ощущение полноты бытия, переполняющее душу через край, изливающееся в гармонии звуков, – награда не от мира сего. З. А. Миркина и Г. С. Померанц – люди исключительной одаренности. Но дар их, да простится этот невольный каламбур, не был ниспослан им даром, а обретен в результате собственной долгой, растянувшейся на десятилетия напряженной духовной работы. Тем важнее педагогу хотя бы приблизиться к пониманию «методологии» обретения счастья, чтобы затем вооружить ею своих воспитанников. Записав последнее предложение, с большой долей самоиронии представил себе, как в планах воспитательной работы школы появляется новый раздел: методические рекомендации по обретению счастья. На память немедленно приходит хрестоматийная фраза Козьмы Пруткова: «Если хочешь быть счастливым – будь им!»

Но разговор на эту тему, волнующую любого человека, и тем более подростка, немедленно вызывает напряженное отчуждение, как правило, прикрываемое иронией. Почему? Тому есть много причин: религиозных, философских, психологических. Все мировые религии подчеркивают хрупкость, ненадежность любых земных устроений: «Всё суета сует…» Философские доктрины и выросшие из них социальные утопии, ориентирующие человека на построение Царства Божьего на земле, к исходу двадцатого столетия окончательно дискредитировали себя. Но даже в разгар официально навязанного приступа счастья, когда едва ли не на каждом углу висела вырванная из контекста фраза В. Г. Короленко: «Человек создан для счастья, как птица для полета», внимательные люди обращали внимание на то, что в рассказе писателя-демократа эту сентенцию произносит безрукий инвалид. В ответ официальному оптимизму тогда родилась саркастическая шутка (в силу российской специфической истории), дожившая до наших дней: «С таким счастьем – и на свободе». Пожалуй, напрасно В. А. Каверин точно привел в своем романе «Два капитана» цитату из стихотворения Альфреда Теннисона «Улисс» (1833): «Бороться, искать, найти и не сдаваться». Ведь если уже нашел, то с чего же сдаваться? Радуйся и торжествуй. Ромен Роллан в своем романе «Очарованная душа» известное изречение перефразировал: «Бороться, искать, не найти и не сдаваться». Согласимся, что такой редакции доблести все же больше.

Психологически можно понять людей счастливых, но предпочитающих умалчивать об этом редком состоянии души. Зачем говорить, когда и так все написано на лицах? Прилично ли ощущать радость бытия, когда вокруг всегда столько горя?

И, наконец, счастье счастью рознь. Как и несчастье – несчастью…

Зинаида Александровна Миркина рассказывала, что у ее подруги в гостях как-то раз побывали поочередно три бывших узника, вышедшие из одного и того же лагеря. Первый, усевшись на табуретку, обхватив голову руками, произнес: «В лагере было ужасно!» Второй, более сдержанный в оценках, отметил, что в лагере было трудно. А третий, показавшийся ей тогда до крайности легкомысленным, заявил: «В Ерцеве было хорошо!» Это и был Григорий Соломонович Померанц. Перефразируя уже приведенную выше шутку, можно сказать: с таким счастьем – и не на свободе! Сам бывший сиделец объяснял истоки своего состояния так: «Видимо, от рождения я был наделен чувством природы. А на Севере были удивительные белые ночи. Кто не видит природы, замечает лишь колючую проволоку». Особую достоверность и убедительность нашему разговору придавало то обстоятельство, что происходил он на палубе судна на обратном пути с Соловков, в самый разгар белых ночей. За двенадцать часов хода до Архангельска Зинаида Александровна проспала лишь час. Все остальное время она провела на палубе, вглядываясь в море и нескончаемый закат.

Даром созерцания природы они оба наделены безмерно. Хотя что значит наделены? Кто-то ведь дал первый толчок, запустил, как выражаются психологи, дремлющий до поры механизм восприятия. Что касается